Теперь же я понимаю, что особо переживать не стоит, ничего смертельного не случилось. Однако, если бы попалась, Гаечка переживала бы так, словно ее приговорили к пяти годам строгого режима.
После урока ко мне подошел Памфилов и спросил:
— Слышь, братан, а что там за эпиграмму вы нарисовали? Русичка аж с лица взбледнула!
На понт решил взять, говнюк. И хорошо, что у меня спросил, та же Гаечка могла бы растеряться и ответить не то, что следовало.
— Эпиграмму не рисуют, а пишут, баран, — ответил я. — А что там было, откуда мне знать?
Памфилов свел брови у переносицы и не нашелся, что сказать.
После литературы, на большой перемене мы, как водится, отправились в столовую — больше чтобы перехватить Каюка и расспросить, что болтают и есть ли новости. Мы находились в информационном вакууме, одноклассники с нами демонстративно не общались.
По пути в столовую все молчали. Я думал, нас ждет колесование с последующим четвертованием, но Джусь никого не валила и не попускала, вела себя корректно. А когда на литературе ответила Гаечка и Баранова подняла руку, готовая топить ее дополнениями, Джусиха сказала, что ответ полный.
В голове роились мысли, и на душе было гаденько. Прошлый я больше думал о том, что злобная Джусиха просто затаилась, чтобы нанести ответный удар. Нынешний я научился видеть больше, чем ровесники. Да, в эпиграмме ничего сильно уж оскорбительного не было, просто гиперболизирована строгость учителя, Джусь и сама знает, что ее боятся. Но сейчас слишком отчетливо почувствовалось, как у нее испортилось настроение, и сделалось стыдно.
Похоже, виноватыми себя чувствовали все, ведь, по сути, мы были соучастниками. Как если ляпнешь что-то, не подумав, а когда доходит, что ляпнул и лучше бы молчал — поздно, слово ведь — не воробей. Хотя странно про воробья — поди поймай его! И конкретно этого, а не какого-то другого.
Как на зло, Юрка в столовую не спешил. Зато, когда мы собрались за своим столиком у колонны-опоры, к нам подошла Желткова и взмолилась:
— Кто-то геометрию сделал?
— И физику, и геометрию, — кивнула непривычно молчаливая Гаечка.
Желткова сложила руки на груди:
— Дайте скатать, а.
— Ты же с нами не разговариваешь, — недобро прищурилась Гаечка.
Любка испуганно оглянулась, словно кто-то за ней следил. Вздохнула и еще раз огляделась.
— Семеняк сказала, что мне хана, если меня с вами увидит. А я не хочу. Боюсь. Мне и так… — Она вздохнула.
— Ну и вали, — встала в позу Гаечка. — Пусть Семеняк тебе скатывать дает.
— Погоди.
