Мы вышли на дорогу и остановились, сместившись к тусклому фонарю. Юркин автобус будет через десять минут. Царило предгрозовое безветрие, каждый звук был выпуклым и гулким. Орали коты, которым на юге без разницы, март или сентябрь. Заливались лаем собаки. В темноте, чуть покачиваясь, в нашу сторону семенил алкаш, громко шаркая по асфальту. Мы стояли на пятачке света, и деталей было не разглядеть.
Когда алкаш подошел ближе, то я увидел, что это женщина — опухшая, как жаба, с заплывшими глазами и паклей волос. Он нее воняло сивухой и бомжами.
Каюк обернулся на звук шагов и обомлел. Алкашка тоже замерла на миг, а потом вдруг как бросится на него! Как прижала его к себе, как давай обнимать-лобызать."
"— Юрочка! Сынок! Господи… Думала, нет больше моего Юрочки, пропал, сгинул! А ты вот он, живой! Счастье-то какое! — Она сцапала его лицо иссушенными коричневыми лапками, потянулась к щеке сложенными трубочкой губами, но Юрка увернулся. — Какой красавец стал! Богатырь. Сыночек мой!
Она прижалась головой к его ключице, Каюк вывернулся из объятий и пробормотал растерянно:
— Ну ма!
— Идем домой, сыночек, — просипела она.
— Сегодня есть ужин, Толик рыбы наловил.
— Ты бухаешь! — сказал он с упреком. — Вот бросишь бухать, тогда приду!
Он выставил перед собой руки, его губы дрожали, на глаза навернулись слезы. Все-таки мать, какая бы она ни была, — это мать, Юрка — добрый мальчик, ему ее жаль.
— Ой, сынок, ради тебя — прямо завтра и брошу! И — ни-ни! Кровиночка ты моя! Идем домой! — Женщина потянула Каюка за руку, он сделал пару шагов.
Моя бабушка — чужой для него человек. Хороший, уважаемый, но — чужой. Не удивлюсь, если он сейчас уйдет с матерью, которая любит его всей своей покореженной душой. Возможно, это все, что осталось в ней человеческого.
Но Юрка освободился из захвата и попятился.
— У меня теперь другой дом. Меня там не бьют, и никто не бухает!
Рухнув на колени, женщина сложила руки на груди:
— Сыночек, не бросай меня! Идем! Я по тебе все глаза выплакала!
Издали донесся рокот мотора.
Прервался, заглушенный порывом теплого ветра. Мотор зарокотал ближе и уже не смолкал — судя по звуку, сюда ехал автобус.
— Тебе водка дороже! — припечатал Каюк и отступил еще на шаг. — Вот будешь трезвая, тогда и поговорим.
Из-за поворота показалась круглоглазая морда «Икаруса». Юрка посмотрел на него, на мать, снова на автобус… Закусил губу и рванул на остановку, словно за ним гнались адские гончие. Мать протянула к нему руки и застыла в немом отчаянье.
