Как и то, что посуды на столе было больше, чем народу в горнице. А стемнело в ней почти полностью, и всё внимание собралось в центре столешницы, меж трёх пляшущих огней от лучин.
— Не будешь? Точно? Ну, как знаешь, а я хлебну, — князь налил рубинового напитка и со вкусом выпил. А когда ставил посуду на стол, взгляд его был уже совсем другим. Волчьим.
— А теперь гляди, монах, что ты передашь Гильдебранду, а он — дальше, — тихо, опасно-шелестящим голосом проговорил Чародей. И Джакомо Бондини заметно вздрогнул.
— Вот границы моей земли.
Вот Скандинавия. Вот ваша с Генрихом Европа. Вот Италия, вот Рим, — хищный низкий голос завораживал. Монах смотрел за мокрым от «морса» пальцем Всеслава, что выводил на столешнице узнаваемые контуры, как заколдованный, кивая, показывая, что слышит, согласен, и земли нарисованные узнаёт. На то, что запахло над столом чуть иначе, вроде бы и внимания не обратил.
— Вот моря Адриатическое, Мраморное, Русское, Сурожское и Хвалынское, — продолжал вести палец князь. Глаза латинянина следовали вдоль побережий и устьев рек, как приклеенные.
— Границы моей земли будут здесь, — указал Всеслав, и провёл новую линию, густо, красно. Сильно западнее.
— Но как? — вскинулся монах. — Тут же наша… Католические земли, церковные! Моравия, Польша, Венгрия…
— Вот так, Сильвестр. По воле Божьей. Именно так, — твёрдо отчеканил князь. Опустив пальцы в стакан и брызгая на карту, равномерно «закрашивая» красным «свой» участок. Выросший ощутимо.
— А если Святая церковь не примет такое «щедрое» предложение князя русов? — гляди-ка, опять собрался не ко времени.
Силён, бродяга. Ну, на́ тогда…
— А если папский престол не примет воли моей и Господа, то престол останется в Вечном городе. Пустым. А папа отправится обсуждать преступное своеволие с Господом лично. Если не убежит куда-нибудь на Сицилию или ещё дальше. И никогда ни он, ни один из его псов-слуг не станет искать встречи со мной! — голос Чародея набирал обороты и мощь, выйдя на знакомый рык. Князь имитировал яростное бешенство, и получалось у него блестяще.
— Не вам, алчным тварям, забывшим волю и слова Христа, что за вас, паскуд, лютую смерть на кресте принял, указывать мне! — в маленькой комнате рык давил не на уши, а прямо на мозг. — Не вам, лицемерным крохоборам, предателям и лгунам, решать, кто и где жить будет! И кому из людей кого убивать, тоже судить не вам!
Сильвестр словно в камень обратился, слушая низкий рёв. В дрожавший камень, стремительно покрывавшийся по́том.
