Увидела склоненные тупеи и давай в ладоши стучать, скалить жёлтозубую пасть.
А уж потом из-за створки высунулся сам Платон Александрович, да и покатился с хохоту.
— По… похвально, что даму чтите!"
"Прямо слёзы у него из глаз, так смеялся. Преображенец Пикин с кресла вскочил, ещё громче князя заржал, Метастазио же ограничился весёлой улыбкой.
— Хорошо. В добром расположении пребывают, — обрадовался старичок.
И начался приём.
Светлейший, вышедший к посетителям в китайском халате, сначала закусывал: кушал маслинки, начинённые соловьиными язычками, и щипал шемаханский виноград.
Потом ковырял в зубах. Покончив с зубами, взялся за нос, нисколько не смущаясь многолюдства. С утра кожа Платона Александровича золотом уже не искрилась, но впрочем цвет лица у его светлости был свеж, а щёки румяны. Большую часть просителей он слушал скучливо или, может, не слушал вовсе — мысли любимца Фортуны витали где-то далеко. Иной раз по понуждению куафера он вовсе поворачивался к низко кланяющемуся человеку затылком.
О чём просили, Мите слышно не было, да и всяк старался изложить дело потише, склоняясь чуть не к самому уху князя.
Одним он не отвечал вовсе, и тогда нужно было пятиться прочь, а непонятливых господин Метастазио брал двумя пальцами за локоть или за фалду и тянул назад: подите, мол, подите. Митя приметил, что несколько раз итальянец что-то нашептывал патрону про очередного искателя, и таких. Зуров слушал внимательнее, ронял два-три слова, которые секретарь немедленно записывал в маленькую книжечку.
Папенька предпринял тактический маневр. Взял Митю за рукав и тихонечко, тихонечко переместился влево. Расчёт был такой: когда светлейшему кончат завивать правую сторону головы, он повернётся другим профилем — и как раз узрит отца и сына Карповых.
Так и вышло. Увидев же Митридата и его родителя, светлейший вдруг оживился, взор из скучающего сделался осмысленным.
— А, вот вы где! — вскричал князь, дёрнул головой и вскрикнул — забыл про раскалённые щипцы.
— Руки велю оторвать, образина! — рявкнул он на куафера по-французски.
— Отойди прочь. А вы, двое, сюда!
Папенька ринулся первым. Подлетел к его светлости соколом, поклонился и замер, как лист перед травой. Митя припустил следом, встал рядом. Ну-ка, что будет?
— Как вас… Пескарёв? — спросил Зуров, вглядываясь в красивое лицо Алексея Воиновича, и отчего-то поморщился.
— Никак нет. Карпов, отставной секунд-ротмистр, вашей светлости по Конной гвардии однополчанин.
— Карпов? Ну, не важно.
