Они вставали ещё до восхода солнца, по прохладе, когда не так лютовали комарьё и оводы, брали косы и шли выкашивать очередные полянки, всё глубже и глубже занимая Красный лес.
Надя ростом поменьше. И коса у неё поменьше, с лёгким еловым косьём. Она становилась второй. А Зинаида косила отцовой десятиручкой. Махала так, что и мужику бы не уступила.
Но нынешний покос обходился почти без мужиков.
Когда выкосили лесные сенокосы и весь колхоз собрался на заливном лугу, то в ряд встали дядя Митя Степаненков, Федя Ивашкин ещё несколько инвалидов и стариков.
Остальные – бабы. Но, слава богу, бабий табун набрался всё же большой.
Пётр Фёдорович глянул и покачал головой:
– Юбками нынче косим. Юбками…
Как-то в полдень приехали дети. Привёз их Пётр Фёдорович. Двое Надиных и пятеро её, Зинаиды.
Они выглядывали белыми головёнками из-за спины Петра Фёдоровича, смеялись, ещё издали махали руками. Трое самых младших сидели впереди, под особым приглядом.
Когда повозка остановилась, дети шумно, как молодые августовские воробьи, сыпанули с повозки.
Улита и Алёша потянулись ручонками к Зинаиде. Соскучились. Они обнимали то её, то друг дружку. Смотреть на них было забавно и весело.
Под берёзой расстелили старенькую скатерть, которую всегда брали на покос, стали раскладывать обед, привезённый Петром Фёдоровичем.
В этот раз был черёд Бороницыных, и снеди оказалось много, так что хватило всем. Дети уплетали варёные яйца, малосольные огурцы с картошкой в мундире. Потом дело дошло и до варёной солонины с квасом.
До вечера на лесном лугу слышались детские голоса и смех."
"Вечером Пётр Фёдорович нагрузил высокий воз, перекинул хлуд. Зинаида, поймав внизу концы верёвок, ловко затянула их под передком. Подали детей наверх, разрыли, притолкли для них лежу. И Пётр Фёдорович тронул коня домой.
Зинаида с Надей вернулись с лесных покосов через неделю. Загорелые, похудевшие, искусанные комарами и мошкой. Усталые.
Дома Зинаиду ждало письмо.
Глава двенадцатая
Вот и отвоевался ты, Нелюбин. Списан подчистую.
Все заботы позади… Кондратий Герасимович думал свои думы, курил самокрутку, пуская дым на простор, где он тут же таял среди тёмной листвы сирени. Он и верил, и не верил, что с ним произошло. Как в дыму. А чем тот дым пахнет? Да всё тем же, чем и всегда, – порохом, горелым мясом да горем. Чем ещё может пахнуть дым на войне.
– Дым на войне, ёктыть, вовсе и не дым, а копоть.
Он вдруг спохватился, что разговаривает вслух. Такое с ним началось недавно, здесь, в госпитале.
