Дважды поднимал старика монаха с холодных полатей в жару. Разводил в печи огонь, приносил поесть. Отпаивал отварами. Отхаживал.
– Братец Иван Степанович, – однажды, придя в себя, сказал ему Нил, – видишь, совсем плох я стал. Весну, может, и дождусь, ещё на солнышко на берег выползу. А лета не переживу.
Иван Степанович начал было утешать монаха, но тот строго махнул рукой:
– Ты мне понапрасну не перечь! Послушай, что скажу. Домовину с чердака сыми и поставь на скамью. А то у меня уже сил нет. Могилу рой там, рядом с сёстрами.
Мне – поближе к озеру. Воды я не боюсь.
– Нет её там, воды. Хорошая земля. Песок.
– То-то и благо, что песок. Глубоко не клади. Хочу слушать, как весной травы растут.
Все эти поминные слова монаха смутили Иван Степановича. Он хотел было напомнить Нилу о бренности тела и бессмертии души, которой после любой смерти место не под землёй, а на небесах, но передумал. Может, монах уже заговаривался. Может, какое искушение на него напало по слабости его организма.
Весной, и правда, Нил будто ожил.
Стал обходить озеро. В хорошую погоду подолгу сидел на берегу. Смотрел на воду и в небо. Какие думы и видения приходили к нему в те минуты, какие образы рисовались, бог весть.
Хуторские издали наблюдали за его долгими бдениями у воды и качали головами.
Однажды в разгар сенокоса Нил пришёл на хутор, кивнул женщинам, подтресавшим сено, и сказал:
– Пришёл вам пособить. На бревнышках посидеть. Сеном подышать. Сено-то нынче духмяные, под дожди не попали. Вот коровушки порадуются зимой! – И вздохнул, щурясь на солнце: – Хорошо на воле жить!
– Посиди, посиди, Нилушка, – как всегда приветливо встретила его Васса Андреевна.
– Спасибо, сестра. Побуду тут с вами. Стеню подожду.
Женщины переглянулись. Пошептались и снова разошлись по своим делам.
А после полудня, когда вернулся с лесного покоса Иван Степанович, на тропе по ту сторону озера, где в него впадала мелеющая к середине лета речушка, показался человек. Шёл быстро, словно летел. Так что пока женщины спохватились, он уже подходил к огородам.
– Да это ж, бабы, Стеня наш идёт, – сказал, облизывая сухие губы, Иван Степанович. – Видать, отвоевался.
Степан издали улыбался. Ветер трепал пустым рукавом, как сельсоветским флагом.
Тася бросила огородные дела и вышла с дочерью из калитки. Увидев путника, она встрепенулась, нагнулась к девочке и шепнула ей:
– Тонюшка, доченька, это ж папка наш идёт. Беги встречать!
Девочка послушно побежала навстречу, но вскоре в нерешительности остановилась.
