Мины сняты. Сам сымал. Только мимо дороги – ни-ни…
– Ну, тогда поехали. А то завтра утром нам на месте надо быть. В другой колхоз переезжаем.
На следующий день они уже сидели на углах и рубили баню. Предбанник развели на три шага в ширину, так что получалась уже не баня, а небольшой пятистенок, в котором надо было прорезать не меньше трёх окон.
Трофим тоже взялся за топор. Сидел на бревне, тяпал, гнал щепку, стараясь, чтобы она выходила такая же длинная и тонкая, как у нелюбинских мужиков.
Сруб и стропила подняли за неделю.
Марья Сидоровна привезла щепы со щеподралки и воз досок. В предбаннике набрали пол. Мойницу замостили осиновыми плашками. Печь пришлось выкладывать на две половины. Расчистили усадьбу Кондратия Герасимовича и, накатав с поля валунов и залив их глиной, поставили баньку среди одичавших яблонь и слив.
Фёдор, довольный и работой, и всем, с чем они в эти дни справились, сказал:
– Не баня, мужики, а прямо часовня!
А Кондратий Герасимович на слова кузнеца сказал своё:
– Теперь так и будет – всё, что ни сделаем, в память о них.
– И кивнул в сторону кладбища.
Хлысты, которые остались от стройки, распилили по нужному размеру, пролысили, чтобы не заводился червяк, и сложили ровным штабелем под липой. На первый дом, как прикинул Кондратий Герасимович, леса должно было хватить. Зимой нарежем ещё, довольный сделанным, решил он, а весной надо будет Клавдии Семёновне ушицу погуще заварить…
За последние дни председатель похудел ещё сильнее, почернел от загара и ветра. Но рубцы на его теле чесаться перестали.
А после Семёна дня, когда пожелтели липы и зашумела на стёжках листва, пришло письмо от Воронцова. Когда почтальонка, давно уже позабывшая дорогу в Нелюбичи, забрела к ним через переезд, разувшись и намочив подол юбки, Кондратий Герасимович не выдержал и крикнул издали:
– Здравствуй, Надя! Что, письмо принесла?
– Треугольник. Полевая почта. Видать, с фронта, – ответила Надя. – Кто ж тебе, Кондрат, с фронта пишет? Ай фельдшерица какая? Там-то, говорят, девки вольные?"
"– Друг мне пишет, – глянув на обратный адрес, строго сказал Кондратий Герасимович.
– Фронтовой товарищ. Брат, можно сказать. А сестёр наших, которые на фронте, ты, Надя, по пустому случаю не срами. Они нас, безногих да безруких, из-под пуль на себе выносили.
Кондратий Герасимович тут же распечатал письмо, прочитал его и раз, и другой, но сгоряча не понял ни строчки. Но одно вошло в его разум, что письмо хорошее, никакой плохой вести оно не несло.
