И вдруг станет тихо, так тихо, как в храме, тебя я узнаю
А ты шевелишь беззвучно губами — я всё понимаю, — руки Юминии перебирали струны арфы, улавливая мотив, она быстро подстроилась под мой голос.
— У тебя есть тайна
Храни её, не выдавай
У тебя есть тайна
Держи её, не отпускай, — я расслабилась и старалась петь от души.
— Когда прекратятся раскаты и взрывы, все вопли и стоны
Сломаются все механизмы часов и все телефоны
И вдруг станет тихо, какое блаженство, мгновение рая
А ты что-то шепчешь и делаешь жесты — я всё понимаю, — глаза заметили первый блеск лент в пространстве.
С каждым словом они становились ярче и умножались в количестве.
— У тебя есть тайна
Храни её, не выдавай
У тебя есть тайна
Держи её, не отпускай, — ленты так и манили к себе, приближаясь ко мне. И я решила рискнуть попробовать сконцентрироваться на образе человека, у которого во рту большой кляп и тот не может произнести и слова.
— Но звуки вернутся, иначе не могут, они же раскаты
Они же мелодии, шорохи, вздохи, триоли, рулады, — одна лента вдруг стала блестеть ярче и сама поплыла ко мне в руки.
— Все ходики ходят, приёмники включены, струны играют
И сердце кричит, только губы беззвучны — я всё понимаю, — не заметно я подхватила ленту. Со стороны это выглядело как будто я поправила платье.
— У тебя есть тайна
Храни её, не выдавай
У тебя есть тайна
Держи её, не отпускай[1].
Я допела и отпустила искрящуюся ленту. Пространство вокруг снова стало обычным.
— Нельзя так делать, — прошептала осторожно метресса, приложив палец к губам.
— Что именно? — вопросительно посмотрела я на неё, не понимая о чем это она.
— Ты выдала себя, заклинательница, — Юминия осторожно подошла ко мне. — Твой взгляд выдал тебя, ты смотрела в пространство, наблюдая за невидимыми мне вещами, которые двигались. Не делай так больше.
Я нервно сглотнула. Слишком опрометчиво поступила, решив, что только я вижу природную магию. И никто не догадается об этом.
— Не переживай, я никому не скажу, — метресса смотрела прямо в глаза и в них теплилась надежда.
— Не хочу, чтобы Олинирия знала об этом.
— Правда? — удивленно спросила я, отпуская страх, что меня раскрыли. — Почему?
— В Белатории живёт мой любимый муж Френдаль и мой сын, которому недавно исполнилось семь. Я не видела сына уже шесть лет, — в её глазах заблестели слезы, — Рядом со мной дочь, но и Риния скучает по брату и отцу, которого видит два раза в год, а то и один.
