– Потому что… – проворчала Джио, но все же снизошла до объяснений: – Вот влюбишься, голову потеряешь, а мне потом разгребать.
Катарина позволила себе улыбку. Влюбится? Она?
Это… невозможно. Наверное. Нет, было время, когда она, Катарина, мечтала о любви, о такой, как в романе, чтобы с первого взгляда и до конца дней, чтобы жить, дыша друг другом, не имея возможности надышаться вдоволь.
Чтобы сердце всякий раз обрывалось при взгляде на него. И в животе бабочки.
Какая любовь без бабочек в животе? А теперь вот в животе пустота, которой тот недоволен, что и изволит выражать совершенно неизысканным урчанием.
И хочется отнюдь не любви, но свежего молока и булочек. Можно с маслом. И с сыром.
Мысли определенно были неромантического складу.
Меж тем гость избавился от куртки. И рубашки. И обуви, которую аккуратно поставил между двумя горбами корней, чем заслужил одобрительный кивок Джио.
Красота красотой, а порядок она все же ценила больше.
Он повел плечами, встал спиной к Катарине и, оглянувшись, потянул вниз подштанники.
– Что он делает? – Катарина поспешно закрыла глаза.
– Раздевается.
– Я вижу!
– Тише, спугнешь…
Этого, пожалуй, спугнешь.
– И не трясись. Можно подумать, никогда голого мужика не видела.
– Не видела, – призналась Катарина.
А Джио фыркнула и ответила:
– Тогда тем более… когда еще случай выпадет.
Катарина искренне надеялась, что весьма и весьма не скоро. И в конце концов, что она там не видела… то есть именно то, что ей собирались показать, она и видела, но не сказать, чтобы была сильно впечатлена.
В бок вписался острый локоть, и Катарина приоткрыла глаз. Левый. Потом подумала и приоткрыла правый тоже.
– Позер, – проворчала мьесс Джио, но без прежнего раздражения. – Но хорош… ишь, вертится, что твоя юла… и главное, не боится же отмахнуть себе чего-нибудь важного ненароком.
Он и вправду не боялся.
Или боялся, но не очень, потому что иного объяснения происходящему Катарина не находила. Разве можно вот так… у нее сердце в пятки ушло, а потом вернулось, чтобы снова уйти.
Гудел воздух. Пели клинки. И Катарина слышала их голоса. Левый раздраженно выл, и казалось, он вот-вот вывернется из руки, ударит по пальцам. По ноге.
По тому, на что приличным вдовам смотреть не стоит. А Катарина вот смотрит… то есть большей частью на клинки, конечно. Правый пел тонко, надрывно, он казался натянутой струной, что вот-вот лопнет, не в силах сдержать напряжение. И тогда сам клинок рассыплется.
А человек…
Не человек.
