Амулеты… пусть Катарина сама их делала, но тем лучше она понимает, что амулеты не спасут от всего, что сейчас она куда более уязвима, чем во дворце, что…
Замяукала сойка. Хрустнула ветка под чьей-то ногой. И Катарина заставила себя застыть, пальцы ее стиснули брошь, выпуская дремлющее заклятие. Теплые нити собственной силы оплели Катарину, и малина, казалось, отзываясь на магию, плотнее сдвинула ветви.
Вот так. Это не невидимость. Но если сидеть тихо… очень-очень тихо, то ее не заметят. Даже если пройдут рядом, то все одно не заметят.
А Катарина умеет таиться. Главное – победить собственный страх, который нашептывал, что самое время бежать и звать на помощь, что если Катарина поторопится, она успеет, что дом недалеко, а в доме люди.
Чужие люди. В чужом пока доме.
Она стиснула зубы и заставила себя дышать спокойно.
А гость остановился у дуба. Огляделся. И сбросил на траву перевязь с парой клинков. Затем снял куртку. Рубашку. Высокие сапоги. Штаны…
Катарина нахмурилась. Если ее собрались убивать, то… как-то слишком уж… вызывающе? Или он просто одежду вымазать не желает?
Он был высок.
Очень высок. Пожалуй, куда выше Джона, не говоря уже о Генрихе, который весьма гордился собственным ростом. И кажется, именно факт, что Джон перерос отца, и злил его безмерно.
Катарина икнула и тотчас зажала рот руками.
Ей доводилось видеть голых мужчин. То есть почти голых, потому что ее супруг и в постели предпочитал оставаться в нижней рубашке, тканью стыдливо прикрывая раздобревшие телеса. И тогда Катарине это казалось нормальным.
…В тот вечер, наспех сращивая колотую рану, она даже прикоснулась к обнаженной мужской груди, но почему-то тогда не испытала и толики нынешнего стыда. Может, оттого, что Джон умирал? А она боялась, что он все-таки умрет, что малых ее сил не хватит, а целительские амулеты вовсе не так и хороши?
Хватило.
И тяжелые платиновые браслеты сделали свое дело, пусть и предназначались вовсе не для того, чтобы исцелять мятежников. Кажется, и шрама не осталось.
Или все-таки? Она так и не рискнула спросить.
У нынешнего мужчины шрамов хватало. Они вились по смуглой коже белыми узорами. Одни были толстыми и светлыми, словно ветки, другие – тонкими, едва заметными. И Катарине казалось, что еще немного – и она поймет смысл этого рисунка, но тот ускользал. А мужчина, наклонившись, подхватил клинки.
Вдохнул воздух.
…А ведь он не человек. Это стало ясно с первого движения, текучего, что вода. Люди не способны так двигаться.
