…Утро после грозы выдалось солнечным, ярким. Блестела зелень плюща, который, казалось, за ночь подрос и того и гляди перевалится в комнату, пустит тонкие побеги по стенам, укрывая жалкие их обои под нарядным глянцем листвы.
Пахло весной. И черемухой. И кажется, самую малость сиренью, хотя ее-то Катарина в саду и не видела. Она села на кровати и потянулась, и рассмеялась, до того вдруг легко и хорошо стало на сердце. И тотчас замолчала, напомнив себе, что столь открытое проявление чувств неприлично.
И отбросила эту глупость.
Правда, тут же вспомнился труп, и тетушка, и гости, и… в общем, солнце поблекло, чудо исчезло, как и желание выбираться из теплой кровати. Катарина даже легла и подтянула одеяло до самых глаз. Правда, хватило ее ненадолго: под одеялом было жарко и влажно, и пахло оно так себе. Вот странность. Во дворце перины и пуховые одеяла постоянно проветривали, порой оставляя на день жариться под солнцем, чистили артефактами, перетряхивали и перебирали, зашивали в уголки лаванду, но от запаха это все одно не спасало.
– С добрым утром, – ныне мьесс Джио выбрала платье алое, как огонь. Цвет, если подумать, совершенно неприличный для женщины ее возраста и положения, но ей платье шло. Оно подчеркивало и худобу, и отсутствие груди, что, как ни странно, недостатком не казалось, и смуглость кожи. На шее сияли алым рубины.
Высокую прическу украшало перо. А на щеке появилась мушка.
– Зачем? – поинтересовалась Катарина, тронув собственную щеку. Мушки еще до ее появления при дворе вышли из моды.
Хотя Генрих упорно продолжал их использовать, то ли надеясь таким образом стать краше, то ли просто по привычке.
– Не идет?
– Идет, – вынуждена была признать Катарина. – А чулки опять черные?
– Обижаешь, – Джио задрала юбки. – Золотые. И тебе рекомендую.
И подала эти самые золотые чулки, которым место во дворце, и подвязки, расшитые мелкими топазами.
– Я не собираюсь… – Катарина покраснела, потому что подобного рода подвязки надевала лишь для мужа.
– Ты, может, и нет, – Джио повертела подвязку, позволяя разглядеть вышитых на ней пчел.
– Но за других я не поручусь.
Еще были с маками. И с колокольчиками, которые шли в паре с такими же чулками из голубого шелка.
– Это… это… – Катарина выхватила подвязки. – Это непозволительно. Вот. И нельзя обо всех думать… так думать!
– Хорошо, буду думать этак, – согласилась Джио. – А цветок от кого?
И только сейчас Катарина заметила на подоконнике розу. Молочно-белую, столь совершенную, что казалась она ненастоящей.
