Анна тихо улыбалась, прислушиваясь, как сзади нее звучат шаги Андрея. Она задерживает шаг, берет Андрея за руку и нежно заглядывает в его глаза.
— Андрей, — тихо-тихо шепчет Анна. — Андреюшка…
Она вся в прошлом, вся в будущем , светлом и бурлящем, как пылающая кругом сизо-огненная тайга. И не жаль ей Кедровки, не жаль утлых, обгорелых лачуг, ничего не жаль, и ничто не страшит ее , потому что Андрей с нею и все идет, как надо.
— Опирайся… Держись! — И они плечо в плечо пошли неглубоким бродом к острову через шумный речной поток.
Вода стремительно неслась, вся в белой пене, словно кипела холодным кипятком.
— Ничего, тут мелко! Ну-ка!.. — заглушая говор струй, подбадривала она, почувствовав робость Андрея.
Остров большой и плоский, весь в скатных камнях, медленно приближался к ним.
— А мы уж тута-ка!.. На коне перебрели, — крикнул им Пров. — Ну, слава те Христу.
Они все тесно встали на бугор. У их ног, согнув спину, всхлипывала Матрена. Ветер разогнал здесь дым, но осиянная тьма вся дрожала от говора пламени, и воздух был насыщен жаром.
По ту сторону острова речка глубже, спокойней. Над позлащенной водой, то здесь, то там, черными кочками торчали человечьи головы.
— Отсиживаются… — твердо сказал Пров, махнув рукой.
Андрей скользнул по воде оторопелым взглядом и вздохнул.
— Которые на пашню убрались… а которые… дак… привечный спокой… чезнули, поди… — пуще завсхлипывала Матрена.
— Пьянство… пакость всякая… — сказал Пров, голос его был жесток, суров.
Анна стояла молча, серьезная.
Она правой рукой держала концы разорвавшейся на груди рубахи, а левой поглаживала мать. Андрей не видел в Анне безумия, взор ее был вдумчив, спокоен.
— Сила, — задрав на огонь голову, густым, хриплым басом бухал Пров. — Силища кака пластат… Фу!
Андрей взглянул на него и удивился. Никогда он не чувствовал таким Прова. Он даже отступил от него в сторону, чтоб пристальней разглядеть его. Здесь был другой Пров, — не тот, что направил при таежной дороге в его грудь ружье, не тот, что пал к его ногам, там, у часовни, и молил его, и ронял слезы.
Огромным посивевшим медведем стоял Пров, грузно придавив землю, — скала какая-то, не человек.
Крутые плечи Прова, широкая спина, плавно и глубоко вздымавшаяся грудь накопили столько неуемной мощи, что, казалось, трещал кафтан. Большие угрюмые глаза упрямо грозили огню.
Андрей вдруг показался себе маленьким, ничтожным, незначащим, будто песчинка на затерявшейся заклятой тропе.
