Андрея можно упросить, поклониться ему: голова у него не мужиковская, научит…
— Ну, ну… — вслух роняет Пров и уже веселей поглядывает на кудрявую возле часовни рощу.
По дороге от деревни мужик скачет. По дороге от деревни впереди всех Матрена бежит, за ней ребята, за ними толпа с горы спускается.
XXXI
Подвыпившая Даша в ногах валялась у Устина:
— Дедушка ты мой светлый… Ослобони мою душеньку… С панталыку я сшиблась, дедушка…
— Никто, как Бог…
А уж толпа вливалась в деревню. Все, кто оставался с Устином, поспешили навстречу.
Даша ничего не видела, кроме добрых глаз Устина.
— Судите меня, люди добрые… я, потаскуха, с Бородулиным жила… Солдатка я… воровка я… — она громко сморкалась, утирала слезы и, ползая, хваталась за Устиновы босые ноги. Устин приседал, удерживая равновесие, и, весь нахохлившись, скрипел своим стариковским, с огоньком, голосом:
— Совесть, мать, забыла… Бесстыжая ты…
— У Бородулина деньги я украла… А не бузуи… Ох, светы мои…
Устин гневно всплеснул руками:
— Ведь ты… Черт ты… Ведь бузуев-то… Ах ты ведьма!.
.
— Хорошень меня… Задави… Убей…
Вдруг, испугав Устина, Даша взвизгнула и бросилась к подъехавшей телеге:
— Аннушка! Девонька!..
— Тпру! — пробасил Обабок. — Приехали…
— Молись, ребята, Богу, — выдвигаясь из вновь выросшей толпы, проговорил какой-то старик.
— Чего — Богу… Айда домой, — сказал Пров. — Понужай, Матрен, кобылу-то.
— Стойте! — крикнул Устин с крыльца часовни и сердито одернул рубаху.
А тем временем Анну сняли с телеги, напоили холодной водой.
Она всем улыбалась и что-то говорила торопливым, не своим голосом, проглатывая слова.
К дому повели ее.
— Стой, Пров! Вернись!..
— Я чичас приду, Устин… Ишь, дочерь-то…
— Стой ты… До-о-о-черь… А где еще двое, где они?.. — И Устин мотнул рукой на Антона с Ванькой.
Даша к Устину, к Прову, к Андрею лезла, что-то выкрикивала и голосила, но ее оттирала толпа.
— Куда старика дели? Где еще молодой, толсторожий?..
Толпа молчала.
Цыган сказал:"
"— Одного только кончили… Старика…
— Та-а-ак… — протянул Устин.
— А другой, однако, убег… Толсторожий-то… — закончил Цыган и нырнул в народ.
Толпа перешептывается и угрюмо гудит.
— Так, молодцы, так… — затихая, говорит Устин, вкладывает руки в рукава и опускает низко голову.
— Значит, убили?! — вскидывая вдруг голову, резко сечет толпу.
Толпа мнется, ежится. Мужики переглядываются, переступают с ноги на ногу, растерянно покашливая и поправляя шапки.
