— Хорошо бы, Тюля… — силится пошутить Лехман.
— Славно ба, — на полуслове понял Тюля.
Лехман шагает крупно, в груди у него хрипит, согнулся, лицо темное. Версты полторы от деревни прошли, немогота опять настигла. Нет сил идти.
В конвоиры к бродягам Крысан прилип.
Все мужики как мужики: идут, посмеиваются. Цыган бутылку вина из плисовых штанов вытащил, отпил, другому передал, третьему; только Крысан молча идет, нахлобучив на брови зимнюю свою, с наушниками, шапку, за щеками сердитые желваки бегают, зубы стиснуты, глаза рысьи, оловянные, жрут бродяг неистово.
Молчком идет, чуть поодаль, ружье у него за плечами хорошее, называется «турка», медвежиное.
— Развяжите нас, пожалуйста… Комар поедом ест…
Мужики не ответили. Бродяги мотали головами, но комары жадно пили кровь.
Только до «росстани» дошли, до «крестов», где дороги таежные пересеклись, глядят — телега тарахтит. Заимочник Науменко, бывший каторжник, домой едет, корье везет.
— Куда, робяты?
— Да вот… бузуев… А вино у тебя есть?
— Есть… Вот дойдете до заимки — угощу.
Когда подошли к заимке, Крысан спросил:
— А нет ли у тебя, Науменко, лопаты хорошей али двух?
— Зачем?
— Бузуев закапывать… — пробурчал Крысан."
"У Науменко бородатое лицо сразу вытянулось:
— Да что-о-о вы это, робята…
А бродяг бросило в дрожь.
Конвоиры вошли в избу. Каторжник Науменко подошел к бродягам:
— Бегите, братцы, скореича… Я развяжу…
— Нет, — сказал Лехман. — Нам все одно подыхать… У нас все кости перебиты… — Губы его дрожали, брови то лезли вверх, то падали.
Мужики, выпив по стакану, вышли и собрались в путь.
Как ни отказывался Науменко идти с ними, силком принудили.
— Будешь перечить — все твое жительство спалим! — пригрозил Крысан. — Всей деревней придем…
Науменко скрепя сердце на своей лошаденке опять вслед плелся и выпытывал у братанов Власовых, в чем вина бродяг.
Антон шел, бессмысленно озираясь, и ему хотелось громко, на всю тайгу, заголосить или вскинуть вверх голову и завыть диким звериным воем.
А Ванька Свистопляс с Тюлей готовы были броситься пред мужиками, целовать им ноги и молить о пощаде и милости.
Только у Лехмана своя была дума, упрямая. Ей некуда разгуляться: в стену уперлась и бесповоротно встала.
— Бей наповал!!! — неожиданно крикнул он и враз остановился.
Сзади грянул выстрел: «турка», ружье медвежиное, грохнуло на всю тайгу и раскатилось.
— Ой, ты!! — дико взвыли братаны Власовы.
Бродяги помертвели.
А Лехман назад посунулся, потом пал на четвереньки и страшно закатил глаза.
