Начинает купец думать о делах: надо земли прикупить… Но зачем, куда ему: умрет — кому оставит? «Эх, сына бы!»"
"«Деньги найдешь — быть…» — опять тихонько просачивается в душу; замелькали голубые задумчивые Аннины глаза, а тайга вновь стала куда-то уходить, заволакиваться серым, исчезли лошадь, солнце, комары. И Бородулин, сладко ощущая, как у него замирает сердце, как неотступно стоит перед взором Анна, соглашается радостно, что без Анны ему не жить.
«А жена? Убьешь?»
— Но, дьявол! — хлещет неповинного коня…
Солнце за полдни перевалило, когда он подъехал к Назимову.
Едет трусцой по улице, а навстречу народ бежит.
— Езжай скоряе!.. Анка… Анка…
Бородулин вмах понесся к дому.
А вдогонку:
— Анна удавилась… Анка… Анка…
Кубарем слетел с коня, сшиб с ног какую-то старуху:
— Прочь! — и, не помня себя, ввалился в дом.
Толпится возле кровати народ. Растолкал всех и метнул взглядом по бледному испуганному лицу Анны.
— Анютушка! Родимая!
— Шкура! — сквозь стиснутые зубы буркнула Дарья и сердито повернулась у кровати взад-вперед на каблуках.
— Ты меня прости, Иван Степаныч. Тяжко мне… Скука грызет… Прости, голубчик…
— Живучая… — вновь прошипела Дарья.
— Вон, жаба! — топнул Бородулин и, размахнувшись, влепил ей пощечину. — Вон!!! Вон!.. Все вон!.. Всех перекострячу!..
Толпа бросилась кто куда, Дарья первая. Фенька на глаза попалась, размахнулся — раз!
— Это вы, стервы, с Дашкой!.. Укараулить не могли… Душу вышибу!..
— Иван Степаныч… — молила Анна.
Бородулин, шумно отдуваясь, запер все двери на крючок и, подойдя к Анне, грузно сел на табуретку.
Как в лихорадке, стучали зубы, гудело в голове, пресекся голос, и все было как сон. Он крепко сжал виски, закрыл глаза, стараясь овладеть собой, но вдруг стал задыхаться: глаза испугались, забегали, руки ловили воздух, виски и лоб дали испарину, а табуретка выскользнула из-под дрожащих ног. Он ахнул, схватился за сердце, уткнулся в колени Анны и жутко, со свистом, застонал.
— Иван Степаныч… Бог с тобой… — вся в страхе вскочила Анна.
— Жива… Ну, Аннушка… Ну, родимая… — Встал, шатается, лицо налилось кровью, в глазах удивление и радость, будто впервые увидал Анну. — Господи, жива… невредима, — твердил он прыгающим шепотом.
Долго умывался, мочил голову водой и, шумно отдуваясь, жаловался:
— Эка, сердце-то… чуть что — и зашлось… Фу-у ты… Неприятности все, ерунда…
Ноги все еще дрожали и подгибались в коленях.
— Ну, как же ты так? — успокоившись, подошел он к Анне. — Пошто так-то?..
