Трубки сосут, согнулись вдвое, врут друг другу штуки, разные случаи рассказывают: «А эвона, в тайге-то, иду я, этта, иду…» — «Чего в тайге, со мной, ребяты, у мельницы случилась оказия». Врут да врут. Завтра праздник, можно и поврать. Завтра вино будет, знай гуляй! Дымокуры возле них курятся. Митька, парнишка-сопляк, то гнилушек, то назьму охапочку, то травы подбросит: зелеными клубами дым пластает и гонит комаров.
— Попа-то караулят ли?
— Укараулишь его, черта!
А батюшка, человек ядреный, в годках, лицо крупное, с запойным отеком, желтое, на приплюснутом носу румянец.
Он действительно слова не сдержал: «Обрей мне полбашки, как каторжнику, ежели до праздника упьюсь», — а сам еле сидит за столом, бахвалится:
— Мужичье!.. — Но мужиков в избе не было, одна бабка Агафья, теща лавочника Федота. — Вы чего понимаете, а?.. Вы как обо мне, чалдоны [3], понимаете? Как ваша мление будет, а?!
— А так, что ты долгогривый, и больше ничего… Забулдыга… — брюзжит рассерженная бабка.
— Н-да-а… Нд-а-а… — теребит поп красную с проседью бороду, икает и примиряюще говорит: — А ты лучше, девка, дай-ка еще груздочков-то…
Поп щурит глаза, всматривается в согбенную фигуру бабки и, прищелкнув игриво пальцами, говорит:
— Слушай-ка, молодуха…
Стоит старуха у печи со сковородником, печет к празднику блины.
— Я, девка, жениться думаю. А?.. Что мне, ведь я холостой.
— Пес ты, а не поп…
Священник озирается, — нет ли постороннего, — зевает широкой пастью, крестит левою рукою рот, рявкает и, подмигнув, шипит:
— Слышь-ка, эй, молодуха… Ты куда меня положишь?.
. А?..
Хихикает и шепчет:
— Ты приведи-ка мне бабенку, а?
Федот пришел. Старуха ожила.
— Гляди, чего говорит! — закричала зятю. — Грива этакая.
— А чего говорю?! — ворчит поп. — Дай-ка водки!
— Нету, батя… Завтра… Слушай-ка, чего сейчас сказывал караульщик… Грит, чудится…
— Давай вина.
— Нету, батя, все.
Поп вскочил и, держась за стол, двинулся к Федоту.
— Я тебе покажу — нету! Давай!..
А у завалинки поселенец старичишка Беспамятный стоит пред мужиками, отказывается идти караулить ворота в назимовской поскотине.
— Вот тебе Христос, вот… Сижу это я, робяты, в шалаше, чую — ко сну клонит, борюсь-борюсь — нет, а время кабыть раннее. Сбороло, братцы, меня: как сидел на дерюге, так и заснул. Вдруг слышу — бубенцы, бубенцы, лошади топочут, ямщик гикает. Вот тебе Христос, вот… Ну, думаю, по дороге кто-нибудь с приисков катит. Не иначе. «Отворяй, старый черт!» — ревут. Я вскочил без ума, подбежал к воротам. Никого.
