Вот только грудь, да, маловата… да и вообще, в Орде больше любили пышных женщин… ну, кому как…
– Нравлюсь?
Покусав губы, Айгиль выставила вперед правую ногу… Ах, как хотелось ей ударить сейчас эту гнусную тварь, пронзить кинжалом, убить… или лучше – отдать палачу…
– Вобла сушеная!
Оскорбительно хмыкнув, Саид-Ахмет кивнул нукерам, и те без всякого почтения бросили пленницу на пол, развели в стороны ноги…
Сняв штаны и пыхтя, толстяк навалился на пленницу сверху всей своей жирной, дурной пахнущей тушей, ухватил твердые бугорки грудей сальными пальцами, заколыхался, зарычал, словно дикий зверь… Поверженная царица закрыла глаза… Слава Аллаху, длилось все это недолго, не столь уж и сильным в любви оказался Саид-Ахмет.
Если то, что происходило, можно было назвать любовью.
Тяжело дыша, похотливец с помощью слуг медленно поднялся на ноги, запахнул халат и, довольно щурясь, ощерился:
– Ну как?
– А никак! – презрительно хмыкнула ханша. – Видала я и получше, а тут… вот уж не знала я, что ты такой слабак, Саид! Совсем ничего не почувствовала.
Может, тебе лучше к овцам пойти или к козочкам? Верно, там у тебя получится куда лучше!
– Вахх, щучина!!!
Уязвленный до глубины души хан махнул рукой неграм:
– Посмотрим, как ты сейчас запоешь, когда они тебя… все… Стоять!
Саид-Ахмет вдруг остановил радостно переглянувшихся слуг и, и скоса глянув на пленницу, растянул губы в змеино-медоточивой улыбке:
– А тебе ведь, верно, того и надо, а? Глянь, какие молодцы… Вижу, вижу, ты уже предвкушаешь удовольствие, верблюдица драная… А вот нет! Не получишь.
Вернее, получишь, да не то, чего так вожделенно хочешь. Эй, слуги! А переверните-ка ее на живот… Плетку мне! Живо!
Ввухх!!!
Со свистом вспоров воздух, треххвостая воловья плеть оставила кровавые полосы на нежной коже пленницы. Айгиль закусила губу… и даже не вскрикнула, не застонала, молча терпя жуткую боль. Ни слезинки из глаз не выкатилось, лишь побелели скулы…
Хан ударил еще пару раз, да на том и закончил – видать, утомился… или просто собирался растянуть удовольствие…
Сунув плеть за пояс, мерзко расхохотался, да пнул несчастную в бок:
– Никому ты здесь не нужна.
Поняла, дура? Поваляйся теперь, подумай, ага.
Он ушел столь же быстро, как и появился – тяжелые шаги стихли, и вот только тогда из уст опозоренной и оскорбленной ханши вырвался запоздалый стон. Плечи, конечно, саднили, но не очень сильно, совсем не так, как душа.
