С неожиданным проворством и ловкостью Анна вдруг выхватила из руки Тимофея нож и, приставив острое лезвие к своему животу, сверкнула глазами:
– Прикажи! И увидишь…
Голос Анны дрожал, напоенный нешуточной страстью, а клинок ножа уже прорвал рубаху, так, что поверх светлой ткани выступила кровь…
– Ах, Михаэль…
– Постой… – отобрав у девчонки нож, глухо пробормотал тать. – Мы… мы с тобой расстанемся – ты права. Так надо. Меня не ищи – я сам тебя найду, когда будет надо. Если же тебя вдруг схватят и начнут пытать…
– Я не выдам тебя, Михаэль! Неужели ты сомневаешься?
– Нет… – Тимофей отвел глаза в сторону.
– Кстати, не знала ли ты в Любеке судовую контору Якоба Штермеера? Хотя нет, не о том я… Ты… ты… вот что – полезай в колодец и притворись мертвой. Не спрашивай, почему.
– Михаэль, мне достаточно твоего слова!
Миг – и девчонка с кошачьей грацией скользнула в колодец… плеснула вода. Задумалась вдруг с грустной улыбкой… Якоб Штермеер – знакомое имя. И полюбовница его молодая – знакома… муж ее палачом в Любеке был… Был – вот именно!
Выбравшийся из лаза Ондрей потянулся, вытер окровавленный нож о валявшуюся на завалинке тряпицу и, заглянув в колодец, довольно хмыкнул:
– Эко, сверзилась! Ноги кверху.
Ловко ты ее. А собака где? А-а-а, слышу, слышу – воет.
– У тебя как? – поморщившись, деловито осведомился главарь.
Прыщавый тать сунул ножик за голенище:
– Все путем, господине! Потешился с Глафиркой… последний раз.
Лежит теперь, бедолага, хворосточком присыпана… Как живая!
Вечером на бывшей амосовской усадьбе играли в карты.
Сначала в подкидного дурака бились, потом затеяли в «тысячу» – князь с княгинюшкой да старший дьяк Федор – гостей к этому времени на усадьбе не было, если не считать приволокшегося с очередным докладом Авраамки, так это не гость, а человече служилый, ныне судебному приставу Михайле Рыкову – помощник и конкурент.
Все следственные действия и розыск в Новгороде вели суды – посадника, тысяцкого, архиепископа, и – верховный – княжий, Рыков на тысяцкого работал, Авраамка же – на самого великого князя, непосредственно подчиняясь старшему дьяку Федору.
Вот и старался парень не за страх, а за совесть – под княжьей-то рукой карьера прямая открыта, тем более, под патронажем столь умного, знающего и много чего повидавшего дьяка! При всем при этом Федор еще был довольно молод – вот-вот четверть века справит. Такие уж времена – люди взрослели раньше, жили быстрее и быстро умирали.
