И памяти этой до жима в яйцах боится, боится остаться с нею один на один, словно в страшном сне, и частенько пытается заглушить остатки совести безудержным разгулом: пить, потреблять, жрать в три горла – завидуйте, вот он я, я жить умею!
Жизнь быстро пройдет. А дальше? Неужто все «успешные» – атеисты? Неужто не страшно?
И что тут скажешь? Не страшно, наверное. Подлую душу ничем не исправишь – в Аду гореть, в Аду, как бы тут ни выкручивались, а уж там-то суд другой. Высший судия! За откаты не договоришься.
Эх, Малыш, Малыш… несомненно – в Раю сейчас парень… хотя, как знать? Компашка-то у него при жизни была та еще, мягко говоря – без особых моральных устоев. Кстати, еще следовало убедиться, что Малыш Фелипе действительно мертв.
Улучив момент, когда все уже спали, Егор растолкал Альваро Беззубого и Рыбину, наказав скрытно пробраться к могиле.
– Раскопаете, глянете – зароете обратно, – яростным шепотом напутствовал князь.
Никто из парней не возразил ни словом, лишь Энрике – Рыбина – так же шепотом справился:
– Как же мы там глянем? Темно ведь?
– Огниво возьмите, есть ведь, – Вожников горько и не без цинизма усмехнулся.
– Ну а копать и ножами можно – земелька-то свежая.
Он слышал, как тихонько – впрочем, особо не таясь, мало ли, по неотложному естественному делу – ушли парни, слышал, как сменившийся часовой, поворошив угли, подкинул в костер хворост, как, захлопав крыльями, пролетела, казалось, над самой головой, какая-то ночная птица… и тут же где-то рядом послышался писк.
– Ишь ты, – буркнул себе под нос часовой – тот самый балагур-рассказчик. – Видать, мышь словила.
– Сова?
Поднявшись – все равно не спалось – Егор присел к костерку, протянул к огню руки.
– Озябли, небось? – ухмыльнулся в усы ополченец. – Холодновато нынче. Да и вообще в горах по ночам не жарко.
– А я жары не люблю, – глядя на огонь, признался князь. – Все же человек северный.
– Да по выговору понятно, что нездешний, – часовой улыбнулся и вдруг замолк, настороженно прислушиваясь к чему-то.
Егор тоже напрягся, но, конечно, уровню его слуха было далеко от возможностей средневекового человека, живущего, по сути, на лоне дикой природы и полностью от этой природы зависящего. А природа далеко не всегда – мать, бывает – и мачеха, так что уж тут не зевай, зазеваешься – гибель.
– Вон за той горушкой лязгнуло что-то, – вытащив из ножен палаш, негромко произнес ополченец. – Вы тут посидите, а я пойду, проверю.
