Нет, мудрый Хафизи Абру, самому и быстрее, и надежнее.
– Ты великий властелин, господин, ты князь и император! А жизнь лазутчика хрупка, как ветка саксаула. Как можно подвергать себя такой опасности?
– Ладно, пусть будет так, – внезапно согласился Егор. – Все бабы дуры. Пойду просить прощения. А ты, друг мой, карту рисуй. Не отвлекайся.
Великая княгиня, всхлипывая, стояла в углу своей платяной горницы, предназначенной для переодевания: с двумя зеркалами – одно из полированного серебра, а другое из обсидиана – с креслами и диванами для отдыха, подставками для ног, пухлыми подушками тут и там, толстым персидским ковром на полу.
Все было роскошным и дорогим – кроме закопченной иконы Богоматери-Троеручницы, которой и пыталась между всхлипываниями молиться женщина.
Вожников подошел к ней сзади, взял ладонями за плечи, ткнулся губами в затылок, шепнул:
– Я тебя все равно люблю…
Княгиня всхлипнула громче."
"– Хорошо, я попробую говорить все, что о тебе думаю. О том, что ты самая красивая. Что у тебя высокая грудь.
Что прекрасная фигура…
На этом Вожников и иссяк. Сочинение комплиментов никогда не было его сильной стороной. Он больше привык не языком трепать, а руками работать. И рассчитать прочность несущих балок для навеса ему было куда проще, нежели хвалить носик или ушки девушки. Что может сказать про щеки нормальный человек? Ну, розовые. Ну, красивые. А что еще? Что большие? Или маленькие?
Нет, это уже что-то не то…
В наступившей тишине послышался шорох в соседней светелке. Егор, отпустив жену, подкрался к дверце, распахнул…
– Ах ты гаденыш! – схватив боярина за грудки, выволок его на свет Вожников.
– Княжич Пересвет… Слуга верный… – торопливо пробормотал тот.
– Неважно, – замахнулся Егор.
Мальчишка, вскрикнув, зажмурился, весь сжался, съежившись и повиснув в руке. И Егор остановился. Это и вправду оказался всего лишь жалкий малолетка. Болтливый безмозглый юнец.
Вожников разжал руку и кивнул на дверь:
– Пошел вон!
– К услугам… Всегда… Великий князь… – скомканно выдавил княжич и стремглав выскочил из горницы.
– Дитятко покровительства просил, – торопливо промокнула платком глаза Елена. – Сирота елецкая. А ты его ревновать вздумал.
– Язык бы вырвать сиротинушке, дабы вперед ума не спешил, – уже совсем беззлобно сказал Вожников. – Попомни мое слово, из-за языка своего он головой когда-нибудь точно поплатится.
– Вырастет – поумнеет. Господи, как ты меня напугал! Я думала, ты сгоряча уже в поход на Самарканд помчался.
