За арапчонками ехал глашатай в затейливо расшитой котте герольда, ну, а за ним в сияющих аугсбургских латах и с золочеными секирами на плечах красовалась личная гвардия императора.
Они остановились на поляне, не доезжая до разбитых шатров шагов двести. По знаку князя глашатай протрубил в рог…
– Ну, скачи, – крикнул Егор кнехту. – Зови своего командира. Да скажи – пусть поторапливается, негоже мне его ждать.
В томительном ожидании Вожников достал из поясной сумки письмо от любимой супруги…"
"«А еще, о венценосный муж мой, хочу сказать, что часто вспоминаю наши с тобой забавы, как мы валялись, бывало, на сене, а то и где-то еще, и как-то дворовый мальчишка нас углядел – а ты смеялся.
Помню губы твои, глаза и руки – ласковые и нежные, как ты гладил меня по спине, прижимая, как целовал грудь мою, соскучилась я по тебе очень сильно, как и сынок наш, Мишенька, с которым тоже все хорошо милостию Божьей. Очень рада известию о том, что скоро ты будешь дома, не забыл ли просьбишку мою о синей шелковой мантии с золотистым подбоем, и про платье аксамитовое, надеюсь, что помнишь.
Да, еще бы хорошо, чтоб ты гребень с самоцветами – серебряный, с золотой поливою, привез, а то посадника Василия Есипова дочка, змия, исхвасталась уж совсем – у нее такой гребень есть, а ни у кого боле. За сим остаюсь, супруга твоя венчанная или, как ты привык, чтоб я писала: Люблю. Жду. Лена».
– Люблю. Жду. Лена, – глядя на подъезжающих воинов, негромко повторил князь.
Голландца он узнал сразу, сомнений не оставалось никаких: исхудавшее лицо с рыжеватой «шкиперскою» бородкой, в левом ухе – золотом пылала серьга.
Вандервельде – ван Эйк, похоже, не совсем четко себе представлял, что сейчас делать, чувствуя в сложившейся ситуации какой-то подвох…
С одной стороны, конечно, было сильное желание выхватить сейчас меч да махнуть рукой рыцарям… но…
Опытный пройдоха ван Эйк понимал, что бывают такие дела, в которых никогда торопиться не следует.
– Рыцарь ван Эйк? – улыбаясь, поднял глаза Егор. – Ах, еще не рыцарь? Как же так?
– Да вот так как-то случилось, – голландец уязвленно скривился, глаза его сверкнули таким бешенством, что, будь на месте Вожникова кто другой, так, верно, решился бы уже на самую кровавую битву.
– Вы славный воин, Антониус, – покачав головой, князь поправил на голове императорскую корону и выхватил из ножен меч.
Голландец резко попятился, его воины вскинули арбалеты и копья.
– На колени, достойнейший воин ван Эйк! – грозно произнес Вожников.
