Взять хотя бы мою маму, она уже заподозрила что-то необычное в моем поведении, а если она, из самых лучших побуждений, поделится со своими подругами, а те в свою очередь упомянут об этом своим подругам, а кто-то ненароком снимет нас вместе, сопоставит факты и выложит в интернет? Вон уже твоя Анжелика знает, какая гарантия, что она не выложит пост о нас с тобой? Да одного приказа Кирта хватит, чтобы его служба безопасности выяснила, где ты живешь, отследила мои передвижения по геолокации телефона и узнала, что я регулярно приезжаю к тебе.
И все. Знаешь, как у Арбениной: «постоянно пахнет порохом молва». Вот и мне пахнет порохом, Ян. – И повторила с откровенной безнадежностью в голосе: – Нет, пока мне удается держать ситуацию в подобии равновесия, не обострять и не провоцировать казус белли, я буду соблюдать наши с ним договоренности и стараться не подставляться.
– А если их нарушит он? Непредсказуемо и в один момент, тогда что? – спросил Стаховский и повторил свое предложение: – Я смогу с ним справиться. Поверь.
Она смотрела на него с удивлением и какой-то робкой надеждой, давшей неуверенный росточек на спасение, судорожно обдумывая, прокручивая в голове его слова, и Стаховский уловил тот момент, в который она окончательно и бесповоротно отказалась от предложенного им плана и от его помощи.
Положила ладонь Яну на щеку, всмотрелась близко-близко в его глаза своими огромными, казавшимися бездонными от накатывающихся слез темно-синими бархатными глазами, медленно приблизилась и прижалась губами к его губам горько-палевым, болезненным поцелуем.
Благодаря за все, что он подарил и дал ей, и прощаясь.
И Ян чувствовал всем своим существом, всем нутром, настроенным чутким камертоном на эту женщину: это ее прощание. Он понимал всю безнадежность дальнейших уговоров, и сердце плакало и разрывалось в унисон ее сердцу, исходившему бессильным криком.
– Я не могу, прости, – прошептала она мокрыми от вылившихся слез губами, разорвав их поцелуй, – кажется, я окончательно перетрусила, но я не стану рисковать.
Понимаешь?
И он рванул ее к себе, усадил на ноги, прижал, прикрывая и защищая в объятиях своих сильных рук от всех напастей, и успокаивал, успокаивал:
– Я понимаю, понимаю, – гладил он ее по спине. – Ничего, ничего, – шептал, – не плачь. Не плачь, родная. Все будет хорошо.
И снова гладил, гладил, покачивая, уже не сдерживая своих слез, и все нашептывал что-то ободряющее, обнадеживающее и умиротворяющее, не тревожа больше ее истерзанной души разговорами.
