Но, попробовав очередную густую кашу с салом или похлебку, в которой слишком много лука и чеснока, я стала вмешиваться, а то и готовить самой – например, кислые щи, гороховую кашу или гречку с грибами.
Чем больше времени я проводила в своей усадьбе, тем, соответственно, меньше была в особняке барона и питаться в целом стала проще. Как и крестьяне, кстати, я ела два раза в день: утром и вечером, и, будучи вся в заботах, продолжала худеть. Похудение не было стремительным, объемы таяли медленно, но таяли, и сантиметровой лентой мне служил тот длинный пестрый пояс, который мне подарила на первую деревенскую свадьбу Иннис.
Я заставляла себя много двигаться – что по территории усадьбы, что по особняку барона, старалась занимать себя делами, не оставляя себе практически свободного времени и, можно сказать, закаливалась, проводя на свежем воздухе много времени. Работники мне удивлялись: «Да куда же вы, хозяйка, испачкаетесь!», «Холодина-то какая, идите лучше в дом», «Поберегите руки, не разжигайте очаг сами».
Но я все равно везде совалась, все вызнавала. Конечно же, это иногда раздражало рабочих, но они не позволяли себя грубостей или упрямства. Возможно, меня спасала протекция барона, а возможно, они считали естественным, что я стала такой же «хозяйкой», какой была раньше Фиона Лорье, и принимали меня и мою активность спокойно.
Однажды барон заехал в усадьбу, чтобы поглядеть, что да как; после того как он осмотрел территорию, я провела его по дому, рассказала, где что сделано и где что надо сделать, затем мы заглянули на кухню выпить теплого ячменного отвара.
Я была рада приезду барона, которого, кажется, стал меньше мучить кашель, и трещала без умолку о своих планах.
— Подожди-ка, — поднял он руку и рассмеялся, — не поспеваю за тобой. С одного на другое перескакиваешь. Комнаты слуг, говоришь?
— Да, пора их обставить, хотя бы кровати купить. В усадьбе ночуют мужчины, но лучше, чтобы здесь кто-то жил постоянно. И я, в общем… — я помедлила, зная, что барон вряд ли одобрит мое предложение.
— Мне, наверное, тоже пора уже переехать.
— Решать тебе, — протянул пожилой каэр. — Дом есть дом, у себя всегда слаще спится, и мне радостно видеть, как ты светишься в своих делах. Но я все-таки переживаю. Бабушка твоя – мира ее душе! – была женщиной властной, строгой, при ней на цыпочках ходили, и даже я порой перед ней трусил.
— Бабушку многие побаивались, — с улыбкой успокоила я барона.
— Иногда полезно, чтобы побаивались. Иногда надо приструнить.
