Проникнуть в их сад было делом нескольких секунд, и Данила замер у двери, размышляя, как лучше поступить: войти в дом или вызвать ее во двор… В доме был дурачок, который мог помешать, и это останавливало Прохорова — тем более что Данила видел последствия его гнева. Стучаться в окно ему тоже не хотелось: девчонка могла попросту не выйти, увидев его.
Размышляя о том, что же ему придумать, Прохоров окончательно стал воспринимать происходящее как увлекательную игру с такой ставкой, ради которой стоило бы сыграть и в более опасные игры.
Воспоминание о нанесенном девчонкой оскорблении подогревало его, а мысль о том, что ему предстоит, будоражила воображение. Он почти собрался постучать, но тут его колебания разрешились сами собой: хлопнула дверь, и Татьяна показалась на крыльце.
Ему даже не пришлось заманивать ее в сарай: она сама зашла внутрь, сжимая в руках какую-то тряпку. Когда Данила скользнул следом за ней и на секунду заслонил собой тусклый вечерний свет, синим прямоугольником падающий в вязкую черноту сарайного нутра, она обернулась и вскрикнула.
И тут же спрятала за спину то, что было у нее в руках.
— Закопать хочешь? — вкрадчиво спросил Прохоров. — Это сжечь нужно, а не закапывать."
"Он шагнул в сторону, и теперь видел ее лицо. У него все вспыхнуло внутри оттого, что и сейчас — перепуганная до смерти, тщетно пытающаяся овладеть собой — она все равно держала голову высоко и смотрела на него, задрав подбородок, будто сверху вниз, хотя была ниже Данилы. Чертова гордячка!
Прохоров невольно восхищался ею и одновременно жалел, и, чтобы заглушить это чувство, начал говорить.
Он размеренно перечислил все, чему был свидетелем, и испытал удовлетворение, увидев, как она содрогнулась при упоминании срока, который они с братом заработали в этот день. Потом заверил, что тело не найдут, если только никто не подскажет, где нужно искать… И собирался сказать о том, что такой человек стоит перед ней, но Татьяна перебила его:
— Что тебе от меня надо?
Он усмехнулся.
— А то ты не знаешь? Мне от тебя только одно надо.
Выражение ее лица ясно показало, что она понимает его.
— Иди сюда, — вполголоса приказал Данила. — Иди…
Если бы она стала плакать, просить его отпустить ее, то Прохоров беспрекословно ушел бы сам. Но она шагнула ему навстречу с таким вызовом в глазах, с таким презрением, что с этой секунды прочие варианты стали для него невозможны.
То, что произошло затем, было совсем не похоже на случавшееся с Данилой Прохоровым раньше.
