И мозаика, и паровоз дорогими тогда были, но мама нашла деньги. Мы с братом, конечно, думали, что это Дед Мороз принёс, это потом только поняли, что маме пришлось несколько дополнительных смен брать в магазине вечерних, чтобы такие дорогие подарки нам купить под ёлку.
Аромат этот мандариновый, в первый день нового года можно было целых три штуки съесть. Чистишь кожицу оранжевую аж с придыханием, предвкушая, как на языке вот-вот почувствуешь этот сладкий, свежий вкус. У меня, кстати, от мандаринов жутко чесался язык.
Но я всё равно ела, как их можно не есть было?
– Не замёрзли? – слышу рядом низкий мужской голос. – Мороз, а вы в кофте одной.
Я и не слышала, когда Аким Максимович вышел на крыльцо.
Оперевшись спиной на деревянный столб крыльца, он достаёт пачку сигарет и предлагает мне.
– Не курю, – качаю головой, кутаясь плотнее в свою кофту. Она хоть и тёплая, но мороз всё равно пробирает.
– Правильно, – кивает одобрительно. – А я вот снова и снова возвращаюсь. Уже раз пять бросал.
Он достаёт одну сигарету, прикуривает и глубоко затягивается. Откидывается затылком на столб и медленно выпускает дым, прикрыв глаза.
– Мотивации не хватает?
– Ну типа того, – пожимает плечами. – Вроде бы брошу, понимаю, что здоровье беречь нужно, а потом… от всего не убережёшься ведь, верно? В итоге плюну и закуриваю.
Стоим молча. Я смотрю, как на невысокой ёлочке, покрытой пушистым снегом, отображается свет разноцветной гирлянды, которой украшено крыльцо.
А Аким Максимович, мне кажется, смотрит на меня.
Кожей его взгляд чувствую, и как-то не по себе становится. Странные ощущения внутри копошиться начинают, волнение какое-то необъяснимое.
– Можно личный вопрос? – поворачиваюсь и тоже смотрю на него.
– Попробуйте, – чуть прищуривается и наклоняет немного голову на бок.
– Что случилось с матерью Кости? Он сказал, что она умерла.
Лицо Акима Максимовича каменеет. Замечаю, как у него на скулах натягиваются желваки, а взгляд остывает на несколько десятков градусов и становится каким-то прямо осязаемо колючим.
Зря я спросила, не стоило. Наверное, это очень болезненная тема для него даже сейчас, хотя, лет прошло немало.
– Не справилась с послеродовой депрессией, – отвечает скупо. – И умерла.
Если не справилась с депрессией, значит… значит, сама ушла из жизни. Это ужасно. И всегда очень больно для семьи.
– Извините, – говорю тихо и опускаю глаза. Мне становится стыдно за свой вопрос.
