– А когда к старому мудаку в кабинет лезла, не стесня…
– Заткнись! – отчаянно выкрикиваю я и вдруг делаю то, чего от себя в жизни не ожидала бы: молниеносно запечатываю рот Громова своей ладошкой.
И да, это, конечно же, не может не привлечь внимание преподавателей, даже если до этого они меня не видели: широкая спина Громова надежно загораживала им обзор."
"Но теперь мы под прицелом преподавательских взглядов.
– Что тут происходит, молодые люди? – недовольно спрашивает Вадим Семенович. – Я…
– Лия! – тут же перебивает его мама, и ее голос звучит очень строго.
По-учительски. – Что ты тут делаешь?
Громов стоит, даже не пытаясь убрать мою ладонь со своего рта, и всем своим видом демонстрирует абсолютную безмятежность. В зеленых глазах пляшут веселые искры.
– Простите, – я молниеносно отдергиваю руку от его лица, как будто от горячего чайника. – Просто он… он… говорил плохие слова! Да!
Громов тут же непочтительно фыркает. Кажется, его реально это забавляет.
– Плохие слова? – недоуменно переспрашивает мама.
– Да! Такое нельзя говорить в колледже, и я решила…
Я не договариваю, краснею и умолкаю, потому что звучит это все как полный бред, конечно.
– Истомина, но даже если так, – пафосно вступает в разговор Магда Валерьевна. – Вместо того, чтобы корректно сделать замечание, вы стали по-хамски кричать. Вас разве не учили родители, что недостойно на грубость отвечать грубостью? Тем более в стенах колледжа.
У моей мамы вспыхивает лицо, а на лице Магды появляется мерзкая улыбочка. Она явно не случайно сделала этот выпад.
Старая стерва!
– Простите, – бормочу я. – Я все поняла и больше так не буду.
– А вы Громов? – нравоучительно обращается к нему Вадим Семенович.
– А я буду, – небрежно пожимает он плечами.
Типа ну и что вы мне сделаете?
Преподаватели хмурятся, но ничего не говорят. Просто делают вид, что инцидент исчерпан, и идут дальше – к лестнице, которая ведет вниз, на цокольный этаж, где у нас расположена столовая. И только мама в какой-то момент оборачивается и одними губами сообщает мне «Дома поговорим».
Будь это в любой другой день, я бы точно мучалась предчувствием этого вечернего разговора, потому что мама умеет отчитывать так, что чувствуешь себя ужасно. Но сейчас я совсем про это не думаю: у меня есть другие поводы для волнения.
Едва стихают голоса преподавателей, как Громов кривит в усмешке губы и внимательно смотрит на меня:
– Хера себе ты наглая. А по виду и не скажешь! Боевой воробей.
– Я не хотела… Правда.
