Она лишних вопросов задавать не стала. Твердо сказала в ответ на мое невнятное объяснение: «Воспитаем. Не переживай». После родов перешла на заочный формат обучения.
От Матвея я ничего не утаивала. Держала его в курсе всех событий с момента первого снимка УЗИ. Он не выказал безудержного счастья, или категоричного отказа принимать мою беременность. Воспринял новость нейтрально в духе папиной сестры. Пообещал помогать деньгами, видеться с ребенком, но на большее рассчитывать не имеет смысла, потому что из семьи он не уйдет.
Я ни на что подобное даже рассчитывать не смела. Случившееся между нами произошло не по любви, а от захлестнувшего меня отчаяния и его слабости. Вырывать мужчину из семьи не входило в мои намерения. Я просто хотела, чтобы Юля знала своего отца.
В том, что она от него, у Матвея сомнений не возникло. Говорил, что верит. Однако я сама предложила сделать ДНК-тест, чтобы устранить малейшие недоразумения в будущем."
"Мы прекрасно сошлись на том, чтобы держать все в строгом секрете.
И у нас неплохо получалось. До тех пор, пока Юля не научилась говорить и начала пробалтываться бабушкам, что папу ее, оказывается, Матвеем зовут, а не папой. До тех пор, пока страну не охватила новость о школьной стрельбе, произошедшей двадцать четвертого сентября, пока не раздался телефонный звонок от мамы со словами: «Рита, там Артем наш убил ребят… и себя». Что было дальше — не помню.
Шок. Неверие.
Не мог мой младший братишка, который мухи в своей жизни не обидел, добыть пистолет и направить его на других людей.
Не мог он выстрелить в живот девятилетней Арине, изрешетить пулями шестнадцатилетнего Илью и нацелиться на Ксюшу — девочку, которую знал, как облупленную, и любил. В конце концов, он не мог так жестоко расправиться над собой.
В один момент мы с мамой превратились в отщепенцев, иродов, недостойных ходить по этой земле, дышать этим воздухом. Нас возненавидели за то, что мы не разглядели в Артеме психа и убийцу.
Все отвернулись.
Мама переехала в пригород, потому что ей не давали покоя: преследовали разгневанные соседи, близкие пострадавших, журналисты. Я взяла бабушкину девичью фамилию, носила парики и долго не могла побороть боязнь перед выходом на улицу, несмотря на то что в Москве тогда не жила. Ректор тактично предложил мне отчислиться по собственному желанию: проблемы, несущие непосредственный вред репутации университета, им ни к чему.
Матвей оборвал связь.
