– Черт, до чего меня пробирает от твоего запаха, Вита! – рычит он со слишком знакомыми мне нотками страсти в голосе, прежде чем убрать руку и прижаться губами к моему рту, и именно это, наконец, пробуждает мое замершее тело волной оглушительной душевной боли, которую я выплескиваю на него, изо всех сил кусая за губу и отталкивая от себя, пока он с грубыми ругательствами не отступает, выпуская меня из своих грязных лап.
Тишину комнаты нарушает звук хлесткой пощечины, которую я отвешиваю ему, чувствуя дикое жжение в ладони, о чем тут же жалею, потому что следом раздается испуганный плач проснувшегося львенка, к которому я подбегаю и беру на руки.
Утешая не только его, но и себя этим контактом. Пока его отец стоит, так и замерев в одной позе, у двери, к которой так нагло прижимал меня, словно я какая-то девица легкого поведения, с которой нет нужды церемониться и можно просто взять, где захочется.
Сколько еще Булату падать в моих глазах?
– Вита…
– Уходи, Булат! – выдавливаю из себя сквозь плач ребенка.
– Если в тебе есть хоть капля человечности, то уйди отсюда! Не заставляй меня еще больше пугать его, потому что я так зла на тебя сейчас, что…
Мой голос обрывается, потому что меня действительно всю трясет от эмоций. И Асад это, видимо, чувствует, потому что не прекращает плакать и не успокаивается, хоть я и укачиваю его так, как ему обычно нравится.
– Я зайду к нему завтра, – словно ничего не случилось, говорит Тагиров, открывая дверь.
Свет из гостиной освещает его лицо и меня поражает, что на нем нет абсолютно никаких эмоций, что в очередной раз подтверждает мою теорию о том, что этот мужчина – безэмоциональное чудовище.
– Лучше бы тебе никогда не приходить! – гневно заявляю ему в спину, но Булат меня словно не слышит и молча закрывает за собой дверь.
Глава 9
Тогда
– Меня ведет от твоего запаха! – рычит Булат мне на ухо, жадно сминая пальцами кожу на оголенной пояснице.
Мы встречаемся уже две недели и, хотя дальше поцелуев дело не заходило, я знаю, что он хочет большего.
Я и сама хочу, до безумия, но что-то останавливает. Какой-то внутренний протест, а может, просто затаенный страх. Установки мамы, вдолбленные в мозг с подросткового возраста.
«Парни скажут что угодно, лишь бы получить свое, Вита, – все время повторяла она. – Ты должна быть уверена, что нашла своего человека, прежде чем соглашаться на что-то, а еще больше должна быть уверена в том, что и он думает о тебе так же».
