Глаза ее стали угасать, а голос стал печальным:"
"– Да, я понимаю. Трое молодых здоровых мужчин. Как все еще не набросились… Но если вы в дороге, то вам не надо будет стирать, варить, убирать дом, рожать детей?
Мрак бросил ей одежду.
– Не надо. Прости, крылья пока не отдам.
Она быстро набросила платье, почти не скрывавшее ее наготы, сказала без особой надежды:
– Я могу дать слово, что не улечу.
Мрак отмахнулся:
– Да знаем ваше слово.
– Я поклянусь всеми богами!
– Не стоит.
– Даже нашим отцом – Стрибогом! Ни одна вила не нарушит такую клятву.
Мрак усмехнулся:
– Вила нет, а женщина – да. К тому же ваши клятвы обязательны только друг для друга, но не перед людьми.
Она опустила голову:
– Ладно, сдаюсь. Но зачем тогда ты дал мне одеться?
Олег и Таргитай переглянулись, разговор какой-то непонятный, а Мрак сказал мирно:
– Для начала, лапушка, ты выведешь нас из этого проклятого леса, где все так светло и радостно, в лес темный, болотный, гадкий, укажешь нам то болото, в котором живет Великий Упырь.
Не вскидывай бровки, мы не совсем сумасшедшие. Хотя, конечно, не совсем в здравом, это верно.
– А, – сказала она, ее лицо прояснилось, хотя отвращение в глазах осталось, – вам здесь не по себе и вы здесь ничего не можете?
Олег ответил честно:
– Не можем.
– Пойдемте, – сказала она.
Мрак двинулся следом, готовый в любой миг ухватить, если прыгнет в кусты, хотя и знал, что глупо. Ни одна берегиня не оставит свои крылья. Будет годами терпеть мужское внимание, рожать, нянчить детей, готовить и стирать, но как только он привыкнет, как только перестанет запирать ее крылья…
Воздух стал плотнее, оседал на лицах тонкой пленкой.
Теперь они не бежали, берегиня шла даже медленнее Таргитая, тот наконец стал забегать вперед и раздвигать перед ней кусты, одни ветки пригибал, чтобы она переступала, другие поднимал на вытянутых руках, дабы она не склоняла головы. Берегиня слабо улыбнулась парню, видела его восторженные глаза, и хотя он был самым чистым из этих трех животных, но все-таки оставался животным…
Под ногами чавкало, сапоги погружались по щиколотку в темно-коричневый мох.
Деревья становились все приземистее, болезненнее, ветви торчали часто без листьев, голые и страшноватые.
Над головами носились крупные, непомерно толстые стрекозы. Белесые брюшки отвисали, а когда Таргитай цапнул одну на лету, брюхо лопнуло, словно наполненное гноем. Он долго на ходу наклонялся, рвал траву, вытирал пальцы.
