Не хотите сказать «отдаю», скажите: «Хоть бы ты им подавился!», и я тотчас подавлюсь, клянусь мамой.
– Тухломон! – негромко, с раздражением окликнул Арей, как окликают вздорную собачонку, увлекшуюся перебранкой с другими псами.
Однако комиссионер долго не мог утихнуть. Он едва ли не скулил и, даже замолчав, продолжал смотреть на Самцова взглядом попрошайки.
– Ну позязя! Только одно словечко! – ныл он.
Однако Тиберий Цезаревич не способен был отдать что-либо просто так. Он лишь отмахнулся от Тухломона, опустился на стул и забросил ногу на ногу, продемонстрировав ослепительно белый носок.
– Вы, кажется, меня недопоняли, Мефодий, вы-с-собором-как-вас-там и ваш любезный шеф! Мы или найдем общий язык сейчас (к взаимному удовольствию, я имею в виду), или найдем его позже, но уже без взаимного удовольствия. Вы меня понимаете? – сказал он очень веско.
Арей, зевая, встал и потянулся. Вид у него был страдальческий.
– Пошел вон! – сказал он устало.
Самцов оскорбленно вскочил со стула, мигом утратив весь лоск.
– КОМУ ТЫ ЭТО СКАЗАЛ, ДРЯНЬ?!
– Кыш! – повторил Арей и, без размаха, точно отмахиваясь от докучливой мухи, влепил Самцову пощечину.
На бледной щеке Тиберия Цезаревича вспыхнуло красное пятно.
– Ты… подписал себе… смертный приговор! – задыхаясь, в три приема выпалил Самцов и выскочил из кабинета.
Из приемной донесся облегченный вздох дивана, от которого оторвались, наконец, массивные седалища амбалов."
"Мефодий увидел, как Самцов сгоряча налетел на стоящую у дверей Нату и хотел выругаться, но та мило улыбнулась ему и примиряюще коснулась его руки своей ладонью.
Усмиренный Самцов притих и, шагая как робот, пошел к выходу. В закрытое сеткой окно было видно, как Тиберий Цезаревич с охраной садится в машину и отбывает.
– Меф, мой мальчик! И ты, Улита! Что вы думаете об этом человеке? – зычно спросил Арей.
– А ну его! Хмыренок районного масштаба! – отозвался Мефодий.
– Пожалуй, настоящих хмырей ты не видел! Подмечено, однако, верно, – отозвался Арей.
– А эйдос-то у него, эйдос! – с нежностью сказал Тухломон.
– Маленький, поганенький, бледненький, да ведь горит же! Прям свеча на ветру. Нужно бы прибрать.
– А надо ли? Задешево не купишь, а задорого он никому не нужен, – заметил Мефодий.
– Задаром возьму! Задаром! – убежденно сказал Тухломон. – К каждому сердцу есть своя отмычка. Порой такая простенькая, что стыдно становится. Вроде посмотришь со стороны: ну прям банковская дверь. Сталь везде и воля! Подступиться боишься.
