Оцепенев, она вскинула прозрачные руки и напуганная этими руками, бросилась в сторону, но не смогла оторваться, так как ее и тело связывало нечто вроде все еще плотной белой пуповины.
– Так выходит эйдос после смерти тела. Если, разумеется, не забрать его при жизни… – не без сострадания пояснила Улита.
Она была права. Тень металась нелепо, неловко, судорожно.
– Испугался! – сказал Арей. – Не понял еще, что отошел. Дела у него были, планы, машину хотел сменить, то, сё, – а теперь – раз! – пожалуйте на встречу с вечностью.
Не было таковой в его планах, вот и профукал ни за грош… Да, много ждет его еще неприятных сюрпризов…
Тень судорожно металась, пытаясь оторвать свой приклеившийся шлейф от мертвого тела, но тщетно. Тогда тень замерла и стала озираться в ужасе и недоумении. Когда прозрачное лицо ее обратилось к Арею, тень отшатнулась вдруг в немом ужасе, будто ее толкнули в грудь, и, дрожа, закрылась руками. Наверное, она увидела в Арее что-то особенно жуткое и страшное, чего не видел никто из живых.
Арей искоса взглянул на напуганную тень и нетерпеливо прищелкнул пальцами. Тотчас у него в кабинете, потирая сухонькие ладошки, возник Тухломон. Он достал из воздуха ржавые большие ножницы, смахивающие на портняжные, и, вразвалку подойдя к тени, перерезал пуповину, связывающую ее с телом. Тень, охваченная ужасом, рванулась было, но комиссионер ловко подхватил ее за край, притянул к себе и деловито свернул, точно полотенце. Вслед за тем Тухломон стал медленно уходить под пол.
Вначале скрылись ноги, затем грудь и последней исчезла голова в поблескивающих очках, голова, сохраняющая деятельно-скорбное выражение похоронного агента.
– Да, насчет этого… м-м… как бы это выразиться… усопшего, – перед исчезновением заговорщицким голосом сказал Тухломон, обращаясь к бледному Самцову. – Ежели пожелаете его… на Ваганьково, то я завсегда поспособствую насчет захоронения. Престиж какой – все завидовать будут!
Сказал – и скрылся, пошленько подмигнув.
Время застыло, свернулось, замерзло.
Никто из ворвавшихся в кабинет уже не стрелял, но все неосознанно, по-бараньи, жались в кучу, стараясь не смотреть на Арея. На меловых лицах проступал тот слепой страх перед сверхъественным, который был у их дедов и прадедов, – и не исчез, оказывается, а таился в сердцах, ожидая своего часа.
Самцов, оцепенев, щелкал курком в участливую физиономию Арея, и в глазах у него все сильнее отражалось два чувства: понимания и ужаса.
