За это время случилось столько всего, что это не должно было задевать Анаит! До Мирона ли было ей теперь! Жизнь изменилась, ни больше ни меньше… И все же она могла думать только о его молчании.
Впрочем, нет. Эсэмэска от него пришла к вечеру следующего дня после того, как они едва не погибли в подвале. Два слова: «Как ты?»
Анаит написала: «Нормально. Родители в шоке. Синяк, кажется, будет долго сходить». Акимов ответил: «Ок, выздоравливай» – и замолчал.
Свинья бездушная!
События Анаит теперь отсчитывала от вечера в подвале.
Послание от Мирона было на второй день. Разговор с адвокатом, которого нашли родители, – на третий.
На четвертый день явился Алик с букетом алых роз. Оказывается, ему позвонила мама Анаит и рассказала обо всем: как их девочку похитили, она чуть не погибла, но вовремя приехали частные сыщики, низкий поклон и благодарность Бурмистрову, если бы он не нанял их, страшно и подумать, что случилось бы… Дальше горькие слезы и всхлипывания. Алик бросил все и примчался.
«Чушь, вранье! – сказала бы Анаит матери.
– Не смей представлять все так, будто это меня, несчастную жертву, вовремя спасли из рук убийцы! Я сама себя спасла! Я была умная. Я была сильная. Я осатанела, когда услышала, что он мучает Акимова, связанного, стонущего, – но не испугалась, а взбесилась, и я победила бы его, видит Бог! Даже после того, как он отбросил меня! У меня хватило бы сил. Я смогла бы вытащить нас обоих».
Но как заявить все это матери! Она и без того принимается плакать каждое утро, когда Анаит выходит к завтраку, при одном только взгляде на дочь.
А отец начинает день с вопроса, как себя чувствует ее глаз. Обращается прямо к нему, словно тот может ответить. Промигать сообщение азбукой Морзе.
Глаз не болел. Веко вокруг него надулось и завернулось, словно дрожжевое тесто, поднявшееся в духовке, и получился эдакий пирожок с глазом вместо начинки. Анаит терпеливо ждала, пока тесто начнет опадать. Хирург, осматривавший ее, сказал, что потребуется дней десять, но прошло не меньше двух недель, прежде чем от синяка и опухоли не осталось следа.
Анаит выглядела так, что вздрагивала от собственного отражения в зеркале. Губы у нее тоже оказались разбиты, а два ребра треснули – прав был частный сыщик. Хорошо хоть в гипсовый корсет не заковали – сказали, пройдет само, нужно ждать.
Анаит ждала. Собственное лицо ей, конечно, не нравилось, но она его не стыдилась. Пожалуй, даже гордилась. Не пыталась запудрить огромный, во всю скулу, кровоподтек.
