Сейчас он сожалел, что недостаточно участвовал в жизни сообщества: маска рубахи-парня ему бы пригодилась.
С другой стороны, и отщепенцем его не назовешь.
– …из-за бабы… седина в бороду… Геростратов с Касатовым ограничились дракой, а этого убили…
– …когда следующая выставка? Мне подготовиться надо…
– …мало ли чего он хочет. Общим голосованием будут избирать, не пройдет…
– …килечки купила, отварила и по яблочку тертому сверху выложила…
Мирон подбирал шепотки и складывал в копилку. Потом разберется, что важно. Может статься, что и килечка.
Картины были украдены, потому что их написал именно Бурмистров. Сами тигры-барсы никого интересовать не могут. Важны не работы, а фигура их автора.
Кому Бурмистров насолил?
О, многим!
Номер один: Фаина Клюшникова. Здесь ее нет, и из союза ее выставили довольно давно. Неплохо бы разузнать, кто до сих пор тепло относится к полоумной старушенции. Хотя какая она, если подумать, старушенция, в шестьдесят-то лет. Сам Акимов помнил ее плохо, только общие очертания активного сумасбродства.
Непонятно: то ли с возрастом Фаина и впрямь поехала крышей, то ли заострились те черты, которые и прежде были ей свойственны. Если допускают работать с детьми, значит, мыла не ест и тучи руками не разгоняет, верно?
Номер два: Рената Юханцева. Две акулы вечно сталкивались в неглубоком море. Юханцевой есть за что не любить и Бурмистрова, и Ясинского.
Номер три: сотрудницы Музея провинциального искусства. Здесь нужно разузнать подробнее.
Шепотки, пересуды… И страх разлит в воздухе.
Жестокое убийство Ясинского тому причиной, или есть что-то еще?..
Акимов не стал больше ни к кому подходить с расспросами: ждал, пока закончится официальная часть. Рассчитал так: потом начнутся возлияния, а выпившие люди любят поговорить. Зная художников вообще и членов союза в частности, он не сомневался, что надерутся почти все.
Так и вышло. Акимов пил мало, наблюдал. Стол задумывался как фуршетный, но кто-то принес стул, а за ним потянулись и остальные. Затем сдвинули столы и расселись по-человечески.
Время от времени перемещались, и тогда Акимов тоже пересаживался.
Возле Голубцовой он задержался. Та шепталась с немолодой художницей, тихой женщиной лет пятидесяти. Осунувшееся бесцветное лицо, руки в синих венах. Акимов часто видел ее на выставках, но не слышал от нее ни слова. Писала она акварелью, воздушно и легко. Ее тихие пейзажи никто не обсуждал, но на них всегда находились покупатели.
Он незаметно придвинулся ближе к Наталье.
