, я приказал…"
"Мещерский воспринял поначалу всю эту погоню как нечто совершенно нелепое: ну зачем же он так напоследок? Это называется терять лицо. Мелко все это после того, что здесь свершилось. Не трагедия, а снова — фарс.
Только кравченковского «деррингера» не хватало и пальбы. Тот мифический Эдип никогда ни от кого не бегал, даже от судьбы. А этот…
Но внезапно ему вспомнилось перекошенное лицо Корсакова в тот миг, когда он хотел выключить запись «Шехеразады», и Мещерский похолодел.
— Боже, корабль разбился… — прошептал он.
— Он…
Димка, он же, ребята, не удирает от нас… Он… Даже если ворота не откроются, он все равно… Корабль ведь разбился, и он тоже… Он же настоящий одержимый, вы же сами говорили!
Но он не угадал, снова ошибся в своих предположениях. (Боже, сколько этих самых ошибок было совершено за эти дни!) Когда они подъехали к воротам, то увидели, что «Хонда» стоит, уткнувшись в их створки передним бампером.
Корсаков не врезался на полной скорости (как это вообразилось впечатлительному Мещерскому) — не смог, духу не хватило.
Просто аккуратно затормозил, когда охрана не открыла ворота. И теперь сидел, устало облокотившись на руль, созерцая возвышающуюся перед ним глухую стену.
Судьба снова распорядилась им так, как ей было угодно. А он снова ей подчинился.
Эпилог
Прошло четыре дня.
Три из них были сумасшедшими, четвертый спокойным. А вечером Кравченко и Мещерский покидали Сортавалу. Провожал их один Сидоров.
Перед дорожкой на посошок завернули в сосновый лесок на берегу озера, сели на нагретую солнцем палую хвою.
Опер извлек из багажника две бутылки, банку консервированной ветчины и длинный черствый батон.
За эти три сумасшедших и один спокойный дня им так и не удалось поговорить о том, о чем все еще говорить хотелось. И вот теперь…
— Успеете отчалить, — заверил их Сидоров. — Последняя «кометка» без четверти восемь отваливает. А если опоздаете на нее, я к спасателям вас свезу. Мировые ребята, все мои кореша.
У них катер и моторка. Пузырь поставим — до самого Питера с ветерком домчат. Ну, ребята, будем. За все хорошее — до дна.
За все хорошее…
— И все же мерзкое это дело, — Сидоров поморщился.
Толком было и не понять — то ли его замечание относится к водке местного разлива, то ли к тому, ради чего, собственно, и задержались они здесь в лесу, в пяти километрах от пристани.
— Только, ребята, не будем впадать в патетику, — сразу предупредил Кравченко.
