Что это был за роман, с кем и как именно наша Марина Ивановна повстречала отца своего будущего ребенка, наверное, нам с вами уже не скажет никто. Но это произошло в тот год, когда она «бегала по преподавателям», готовясь к поступлению в консерваторию. Она забеременела, но, видимо, поняла это уже слишком поздно. Сказала в конце концов матери — с той сразу случился сердечный припадок с расстройства, и они потом лихорадочно стали искать способ избавиться от ребенка. Однако для аборта, наверное, Наталья Алексеевна права, прошли уже все сроки.
Зверева плохо себя чувствовала. Брат говорит, ее тошнило — это не что иное, как интоксикация организма, следствие беременности. Потому-то она и не выдержала и провалилась. «Кармен» тут совершенно ни при чем, но с тех пор эта оперная партия навечно соединилась в ее восприятии с тем кошмаром, который ей довелось пережить тогда."
"Видно, парень ее бросил, о браке и речи не шло, она просто, как это говорится у девчонок, «подзалетела по глупости». Мать решила уберечь ее от позора и от дальнейшей участи матери-одиночки.
Вот почему родители, старательно скрыв все от младшего сына, фактически спрятали дочь на даче в Малаховке. Чтобы никто из их московских знакомых, ее подруг и друзей даже не заподозрил, что у Марины от внебрачной связи будет ребенок. А он родился, я так предполагаю, где-то в конце октября или в ноябре. И Наталья Алексеевна опять-таки права, говоря, что роды проходили тайно, без врачебной помощи. Присутствовала только мать Зверевой.
А потом… — Мещерский помолчал. — Они обе вернулись в Москву. Марина Ивановна стала готовиться к новому поступлению, петь свои вокализы, тренировать голос и постаралась все происшедшее с нею напрочь вычеркнуть из памяти. Как дурной сон. Как будто бы ничего и не было.
— А ребенок? — спросил Кравченко, хотя он уже догадывался, как именно ответит ему его приятель.
— От ребенка просто отказались. Сдали в детский дом.
Или, может, в интернат — что там в шестьдесят пятом было в Красково — надо уточнить.
— Мещерский говорил все это каким-то тусклым безжизненным голосом. — Хотя, наверное, вряд ли теперь что узнаешь.., столько лет прошло.
Все уже умерли, состарились. Остались только сны — ночные кошмары — да… — Он вздохнул:
— Наверное, мы так никогда и не узнаем, кто родился: мальчик или девочка.
Если ребенок выжил, он наш ровесник, ребята. Сейчас ему было бы тридцать с небольшим.
Сидоров поднялся.
— Ну почему же, кое-что узнать всегда можно.
