Может, Пит потом, когда станет большим боссом, по старой памяти тебя в вышибалы и возьмет. А потом, мечтать, конечно, не вредно, но и мечтать, Шурик, надо с пользой. На каком основании, интересно, ты мечтаешь ее задержать? Ведь чем-то мотивировать надо: цели, причины. А тут пока…
Нет, на Звереву ничего конкретного все равно нет.
Сидоров только плечами передернул. Фраза «мотивировать задержание» была ему явно малознакома.
Когда они вошли в его комнату. Шипов сидел все в той же расслабленной позе. Смотрел в пол. Со стены на него пялился дуче.
Кравченко даже показалось, что берет у итальянского «вождя» еще круче съехал на ухо, а петушиное перо заломилось так лихо, что уж дальше некуда.
— Ну, надумал что? — спросил его Сидоров. — Они ведь тебя в убийствах обвиняют, Егор. Учти это.
— Я не убивал.
— Однако свидетелей против тебя наберется много.
— Но вы же сказали тогда, что верите мне, — Шипов вскинул голову.
Вместо ответа опер кивнул на плакат.
— Это что у тебя?
— Вас это не касается. Это мое дело.
— Ах твое, ну-ну.
— Сидоров, щурясь, смотрел на Муссолини:
— Народу этот парень побил — тьма. А потом его и самого за ноги вместе с любовницей вздернули… Это ты из своей Италии, что ли, привез?
— Что?
— Ну эту свою дурь?
— За этой дурью — будущее!
— Упаси бог. У тебя, Егор, кто-нибудь из семьи воевал? Погиб кто-нибудь на фронте?
— Дед. Только не надо мне говорить, что я предаю его память. — Шипов скривил губы. — Это я уже слыхал.
— Да ничего ты не слыхал. Но воспитывать тебя, вижу, поздно. Труд напрасный.
Воспитание — это убеждение, словоблудие. — Опер усмехнулся. — А тебя не уговаривать, тебя просто сечь надо по мягкому месту. И кое-кто это здесь понял даже раньше нас."
"При этих словах глаза Шилова неожиданно наполнились слезами, он, видимо, и сам этого не ожидал. Но воспоминание о пережитом унижении и последующем публичном позоре, видно, было настолько сильным, что сдержаться он уже не мог.
— Чем она тебя, палкой, что ли? — опер хотел дотронуться до его плеча, но парень отшатнулся.
— А что ж ты дался-то?
— Она сказала: или так — или никак. А я.., я ее люблю. — Шипов вдруг всхлипнул.
— Где она свои орудия сладострастья держит-то? Под кроватью никак? — хмыкнул Кравченко.
— В шкафу среди своих тряпок. Там еще плеть есть, хлыст. А это что-то вроде дирижерской палочки, только металлической, прут, в общем. — Шипов вытер глаза ладонью. — Она больная, наверное.
— А брат тебе никогда ничего об этих ее причудах не говорил?
Парень помотал головой.
