Он вспомнил: похожее ощущение он пережил и в ту их самую последнюю «спокойную» ночь в этом доме — инстинктивное ощущение чьего-то близкого ПРИСУТСТВИЯ.
И это чувство было сильнее усталости и сна. Так зверь во сне чует приближение врага к своему логову: не видит, не слышит, не чувствует запах, но ЗНАЕТ.
— Кто здесь? — громко спросил Мещерский. — Кто?!
Звенящая тишина оглушила: даже барабанные перепонки заломило. А потом…
— Тише, ты чего орешь? Всех перебудишь.
От темных кустов отделился силуэт.
Мускулистая рука ухватилась за кирпич ограды, и… Григорий Шипов одним мощным прыжком преодолел это препятствие.
Мещерский невольно попятился. Шипов был в джинсах и вязаной кофте нараспашку. В электрическом свете, льющемся из окна, было видно, что он бледен и чем-то сильно взволнован. Татуировка на его груди двигалась как живая от неровного дыхания.
— Вы.., ты куда? — Мещерский отступил, заслоняя собой дверь. — Что тебе тут надо?
Рослому Шипову он доходил только до плеча, да и по комплекции уступал значительно, однако давать дорогу не собирался.
— Пусти, — Шипов слабо улыбнулся. — Я замерз к свиньям.
— Куда вы.., ты куда… Что ты тут вообще делаешь?!
— Воздухом дышал, теперь вот замерз. Ну пусти. А то Файруз входную дверь запер. Я пойду.., спать.
Однако в голосе парня было что-то такое, отчего Мещерский растопырил руки и крепко ухватился за дверную притолоку.
— Нет. Убирайся, я сказал. Ни за что.
— Уйди с дороги, — Шипов положил руку ему на плечо.
— Я… Не смейте меня трогать! Я все равно тебя к ней не пущу!
— Пошел ты знаешь куда, детектив. — Шипов рванул его на себя, и Мещерский понял, сколько силы скрывается в этом хорошо тренированном юнце. — Не лезь не в свое дело! Пусти!
— Ты не смеешь.., мальчишка.., ты…
— Не лезь, я сказал. — И Мещерский почувствовал себя словно в стальных тисках.
— Боже, это еще что?! Прекратите немедленно! Егор, cosavuol dire?! [7].
Они замерли. Перед ними стояла Зверева в длинной ночной рубашке из черного шелка.
Мещерский не мог даже в таком незавидном и опасном положении (Шипов держал его за горло) не смотреть на ее смуглые тяжеловесные плечи, на голые мягкие руки. Лицо Марины Ивановны было загримировано так же тщательно, как и днем. Мещерскому подумалось, что так должна выглядеть актриса в роли главной героини фильма, когда та отправляется ко сну, а не безутешная вдова, потерявшая еще и близкую подругу.
