– Я не хотела ее слушать, правда! Только какая-то часть меня слушала – неправильная часть, нехорошая. Я сама никогда бы не отказалась от Егора, но она как будто заставляла меня. Говорила, что его нельзя любить… Я знала, что это неправда, но, когда она так говорила, мне и в самом деле начинало казаться, что нельзя.
Я сделала самое простое и самое правильное. Ее нужно было убить, потому что она была как гниль, от которой загнивает все, что рядом. Я не жалею ни секунды о том, что убила ее, потому что после ее смерти я смогла спокойно дышать и спокойно любить Егора, не боясь ничьих слов и не вспоминая о том, как два года назад предала его.
А ты, мама, ты испугалась, да? Когда тебя обвинили в убийстве, ты испугалась, что они подобрались уже близко ко мне, что они вот-вот найдут меня… И тогда ты призналась. И сделала все так, что они поверили тебе. Ради меня и Егора ты пошла на то, что твоя вера считает самым страшным грехом, какой только может быть.
Я не верю в твоего бога с его жестокими правилами, но какое это имеет значение? Главное, что в него верила ты».
– Я никогда не брошу Егора, – пообещала она Елене Игоревне, смотрящей на нее с памятника жестко и без улыбки. – Ты не беспокойся, мама.
– Ба-бя, – сказал детский голос позади нее, и Светлана резко обернулась, чуть не закричав.
Егор сидел в коляске, наклонившись вперед, и всматривался в лицо на фотографии. Он вспомнил ее! Бабушка гладила его каждый день, разговаривала с ним, а когда она наклонялась, от нее пахло чем-то приятным, хотя и не так хорошо, как от мамы.
Бабушки давно не было рядом, но сейчас он вдруг узнал ее – и сопоставил плоское лицо на снимке с тем, которое привык видеть каждый день.
– Бабя, – повторил Егор, с трудом ворочая непослушным языком. – Мама, бабя! Мама, бабя!
Он сам удивился тому, как слова рождались во рту, и вылетали из него, и становились слышны всем вокруг. Еще удивился тому, что не пробовал сделать этого раньше, потому что слышать самого себя было интересно и необычно.
Егор только не понимал, почему плачет мама, сидя на земле около его коляски, и трясется так же, как трясся игрушечный человечек на машинке, когда бабушка везла ее по камням.
– Егорушка, – всхлипнула Светлана, – мальчик мой, умница! Маленький мой, скажи еще что-нибудь!
Она слушала сына, повторяющего два слова, и счастливо смеялась сквозь слезы.
