Милочка Антоновна, которая как раз заканчивала разговоры с некоей побитой молью личностью (которая при виде Остапчука немедленно растворилась в насыщенной атмосфере толкучки), увидев сержанта, приветливо улыбнулась:
— Иван Саныч, рада видеть вас. Как ваше здоровье, как супруга? — задавая вежливые вопросы, она так ловко навела порядок на прилавке, что на виду оказались лишь вещи неинтересные и безобидные, обычный хлам. Нечто ценное, принятое только что, отправилось под спуд.
— Благодарю вас, Людмила Антоновна, состояние наше неизменно блестящее.
Вы освободились?
— Для вас всегда свободна.
— Ну тогда слушай.
Когда он окончил повествование, она молчала, пребывая в колебаниях.
— Что ж ты, Милочка? — укорил сержант. — На словах всегда пожалуйста, а как дошло до дела?..
— Я не отказываюсь, — заверила Антоновна, — но раз уж дошло до дела, то просто не совсем уверена.
— Тебе и не надо, — пояснил сержант, — нет нужды тебе пребывать в уверенности. Надо лишь мне сообщить все, что знаешь, а я уж сам разберусь.
— Ну раз так, то конечно, — улыбнулась Людмила Антоновна, — в таком случае давай, Иван Саныч, еще раз опиши как следует, как выглядит та вещица.
Сержант еще раз пересказал описание красного пальтишка, услышанное от девчат, Милочка все это время, достав карандаш, чирикала по обрывку бумажки. Когда Иван Саныч закончил, завершила и она свое произведение. И, развернув его, постучала карандашиком, приглашая оценить. Изучив творение Людмилы, сержант кивнул:
— Ну а что, очень может быть.
Я-то сам этот лапсердак в глаза не видел, а ты то, что нарисовала, видела или так, нафантазировала?
— Видела, — призналась Людмила Антоновна, — приносили.
— Кто?
— Тут есть одна легендарная личность.
— Кто такая, откуда?
— Я немного о ней знаю, напрямую с ней не общалась.
— Как взаимодействуете?
— Приезжает от нее девица, она мне — вещи, я ей — деньги.
— Не эта ли, которая только что ошивалась?
— Нет, что ты. Она совершенно другая, — сказала Милочка, — очень приличная девица.
— Приличная, значит? — заинтересовался он. — Ну так, может, опишешь эту приличную?
— Ядовитый ты человек, Иван Саныч. Но раз уж такое дело…
Людмила Антоновна, подумав, перевернула листок с пальто, снова начала свои художественные упражнения.
Полторы минуты спустя Остапчук изучал весьма детальный портрет девушки лет двадцати, худосочной, с вытянутым лицом, впалыми щеками и монгольскими глазами, рот маленький, нижняя губа вперед.
— Интересная особочка.
