От ощущения того, что чудом миновала и ее, и маленькую Машку страшнейшая беда, так и распирало, Светка все вертелась и вертелась, скрипя пружинами, — и затихла лишь тогда, когда мама Аня пригрозила, что поставит клизму и примотает веревками.
Глава 14
Рано утром на толкучке многолюднее, нежели на фабричной проходной. У входа попрошайничали взрослые и дети, инвалиды настоящие и мнимые распевали жалостливые песни или предлагали нагадать счастье. В стороне поигрывали в три листика, наперстки и прочие забавы, для которых не нужно было заметного инвентаря и можно было прикрыть «игорный дом», просто выкинув небольшую вещичку в кусты.
За деревянным забором, лохматившимся старыми афишами, краской были наведены на разные лады посулы самых страшных кар тем, кто посмеет торговать с рук, кипела самая оживленная жизнь. Тетки разного вида разносили пироги и подозрительные петушки на палочках. Торговали — разумеется, с рук — всем, от иголок до картошки. Прямо на земле, разложив рогожки, располагалась голытьба, пытающаяся добыть на пропой души, впаривая прохожим гражданам разное барахло, наподобие замков без ключей и ключей без замков, самодельных деревянных чертей с трясущимися головами.
К некоторым, впрочем, то и дело причаливали хорошо одетые люди, — и, обменявшись понимающими взглядами, они отходили в тайные места, там совершали крупные сделки, договариваясь о покупке ковров, мебели и прочего.
За прилавками тоже было пестро и разнообразно."
"Тут, зная, к кому обратиться, можно было у какого-нибудь хитрована приобрести не только картошку оптом и в розницу, но и вообще все, вплоть до диковинной радиолы, перешитой одежды или обуви.
Несмотря на то что формально торговать разрешалось лишь подержанным барахлом, на продажу и новых промтоваров власти смотрели сквозь пальцы.
Нравы тут царили самые свободные: в туче сухой пыли летом, сугробов зимой, грязью в любое время года, в колоссальной тесноте, шуме и толчее из рук в руки гуляли немалые суммы, вещи большой ценности, а в более лихие времена — и краденое, и оружие.
Иван Саныч с подчеркнутым почтением козырнул «хозяину» — постоянному патрульному милиционеру. Патрульному можно было не заботиться о своем инкогнито, он тут давно воспринимался как мебель, разновидность прилавка. Его знала в лицо каждая собака, при нем дела не делались, и ему как власти не доверяли до такой степени, что если ловили всем обществом карманника, расправлялись с ним запросто, за оградой, всей толпой.
