Вы знаете, педагогика нередко исходит из необходимости позволять социуму, как бы это вам сказать… саморегулироваться. Я понятно выражаюсь?
Сержант заверил, что более чем.
— Понимаете, я за бескрайним не гонюсь…
Тут Раиса, только что бодрая и вполне жизнеспособная, как-то скукожилась, сдулась, завяла, как мытая морковь вне сырого песка, угрожающе состарилась. И даже вроде бы зубы куда-то изо рта пропали.
— Мне бы в моем возрасте хотя бы вверенные помещения сделать безопасными… — прошамкала она. — Хотя бы вот докрасить двери.
У меня хорошо получается?
Остапчук, улыбнувшись, заверил, что да.
— А вот что они, детки то есть, творят там, за пределами — тут уж, простите, руки не доходят. Что же там происходит, за пределами, — сама переживаю не меньше вашего…
Подумав, сержант заметил:
— Удобная позиция. Так, по-вашему, то, что за вашими личными стенками, вас не касается? — напоминая самому себе ехидного змия, уточнил он.
А эту Раису Александровну без горчицы не потребишь. Она улыбнулась так мило, руками развела даже немного растерянно, ни капли не ядовито сказала:
— Дорогой Ванечка, многовато чести моим словам, что эдак глубоко толкует их такой мыслитель.
Вы знаете, дорогой, мне сегодня прямо-таки необходимо закончить покраску моей двери. У вас конкретно ко мне сейчас есть еще, что-нибудь есть? Буду рада ответить. Или вы полагаете более интересным беседу в том же духе?
— Не серчайте, — добродушно попросил Иван Саныч, — давайте лучше вместе подумаем: если в самом деле парнишку метелят, то, может, есть за что?
— Например?
— Предположим, занимается не тем.
— Исключено, — кратко и очень уверенно отозвалась она, — возможно, я старуха, ничего не понимающая, но можете быть уверенными, что никаких безобразий, подразумевающих активные действия, не происходит.
— Но ведь синяки, Раиса Александровна.
— У кого? — заботливо, точь-в-точь многохлопотливая бабушка, спросила комендант.
— У некоего Максима Хмары, с первого курса.
Не сказать что она удивилась, но все-таки заметила:
— Ванечка, у вас не слишком богатое воображение?
— Нет, — заверил Остапчук.
— А книжки писать не пробовали?
— Только протоколы, — успокоил он, — а так-то что можете сказать про воспитанника… как бишь его?
— И как?
«Н-да, крепкий орешек, неуступчивая дамочка. А время идет, и неохота его зазря тратить…» — подумал он и повторил имя с фамилией.
— Уверены? — переспросила она, хмуря брови. — Он-то с чего? Вы не ошиблись, товарищ?
— Нет.
