Несколько охладился и наконец задал следующий вопрос:
— Ты с ума сошел?
— Ну это…
— Значит, меня под монастырь подвести хочешь?
Колька тотчас заныл:
— Сергей Палыч, ну очень, очень надо. Вопрос ведь жизни и смерти.
— Без оснований, без ордера…
— Да я все объясню, свои люди, соображающие. Ни синь пороху…
— Пожарский-Пожарский, что ж ты творишь, — не слушая, продолжал страдать лейтенант, — не чужой ведь я тебе человек, глядишь, свекром стану — как мне в глаза смотреть будешь? Соображаешь, на что толкаешь?
Однако от Пожарского, который что-то забрал себе в голову, отделаться было непросто, можно сказать, невозможно.
Он продолжал канючить, вкрапляя к месту невнятные, но уверенные обещания и неожиданно здравые мысли. Акимов вдруг обнаружил, что, если вот с его точки зрения размыслить, то Колька прав, имеются и в его плане, и в возмутительной просьбе разумные зерна.
В конце концов, если в самом деле официально нельзя запустить дело, чего не попробовать неформально…
Тут вдруг он обратил внимание на то, что Колька, который до этого бубнил свое, убедительное и нечленораздельное, заткнулся и, раскрыв рот, смотрит на его, Акимова, стол.
Сергей осторожненько поинтересовался:
— Что опять не так?
Тот схватился, челюсть подобрал и заверил, что ничего, мол. Лишь поинтересовался:
— А это чего это у вас за карикатурка?
— Глянулась девица?
— Не-а. Показалось, наверно.
— Похожа на кого?
— На Лидку, Пельменя зазнобу.
— Андрюхина? Лидка? — насторожился Акимов. — Кто такая, откуда?
Колька, смутившись, погнал такую дикую ахинею, что Сергей, чуть не зажав уши, клятвенно пообещал всяческое содействие:
— Только замолчи, лады?
Пожарский пообещал.
Глава 20
Оперативка в кабинете руководства продолжилась уже без слабого звена.
— Что ж, Иван Саныч, кто нанесет визит высокообразованному фигуранту? — спросил Сорокин.
Остапчук был не в настроении шутить.
— Кто-кто, а то неясно. Все в демократию играешь, товарищ капитан.
Они давно не считали нужным «выкать» в отсутствие «младшенького», как меж собой именовали Акимова.
— Я и отправлюсь. Потому как капитану — такому интеллигентному, я имею в виду, — делать там нечего.
— Нельзя чуть менее высокомерно? — уточнил Сорокин, но Остапчук заверил:
— В самый раз. Ты обязательно не понравишься, а то и на провокацию поведешься. Ты со своим сердчишком, не прогневайся, давно не тот.
— Вот спасибо.
— Кушай на здоровье. Сидите, умники, в сторонке, я пойду дурочку валять.
