И в который раз Илья убеждался, что женщина пусть и неотъемлемая часть природы, но звучит вредно, бестолково и капризно. Он выслушал десятки нареканий, что его – прожженного эгоиста – совсем не волнует состояние любимой, что она уже покрылась пролежнями, ей сыро, мокро, неудобно, и кажется, что в этом «сеновале» вместе с ней проживают блохи, клещи и другие насекомые.
– Клещи в соломе не живут, – возражал Илья.
– Тогда гадюки, – упрямствовала Даша.
– Гадюки не насекомые.
– Послушай, милостивый государь, – ныла Даша – и у него возникла уверенность, что она нарочно расшатывает его психику и в итоге научит ценить тишину.
– Я что-то не пойму – я твоя любовь или так, на время? Неужели так трудно нарвать еловых лап и подстелить под даму?
Под хохот солдат, идущих рядом с подводой и получающих от общения молодежи огромное удовольствие, он спрыгнул на землю – нарвать ей лап, заткнуть хоть на время… Тут и загремели по фронту выстрелы! Илья присел от неожиданности. Ойкнула Даша, зарываясь в солому. Солдаты, снимая с плеч винтовки, побежали вперед.
Стрельба стояла беспорядочная, рваная. У красных были пулеметы, а здесь хлопало только стрелковое оружие.
– Илюша, родненький… – жалобно причитала Дарья, – иди же скорее, прикрой меня…
Но он уже пробирался вдоль подвод. С женщинами – потом… Отдельные крики, стрельба затихала, прорезался истошный, берущий за душу вопль, который оборвался, и настала тишина. Как и следовало ожидать, нарвались не на красных. С последними разобрались задолго до них. Хуторяне, возмущенные бесчинствами чекистов, раздобыли где-то лошадей и устроили собственный рейд возмездия.
У красных сломалась телега, остались несколько человек – с приказом схоронить не подлежащие перегрузке ценности. Да не успели – попались под горячую руку крестьянам. И последние не успели скрыться с добром – белые нагрянули. Смотаться сельчане не пожелали – не разобрались, решили, что подходит конкурирующая банда… А потом капитулировать не было возможности, расстреливали, как куропаток. В буераках вокруг тропы валялось полтора десятка трупов.
К горлу подгребал увесистый ком тошноты. Но любопытство гнало в гущу событий.
– Куды ж ты прешься, ваше благородие? – отпихивал его упитанный Михалыч, но Илья лез. Красных было четверо. Порубленные в капусту, валялись среди мертвых сельчан. Уравняла людей смерть. Худой, как щепка, бородач возлежал у ног коня, зацепившись за стремя. Конь стоял покорно, переступал, встряхивал гривой, косил по сторонам воспаленным глазом.
