Чеснокова, я же нищ, как церковная крыса, как мы с тобой жить будем? Послушайте, девчата, а может, вы сами дотопаете до Малакута? Хотя тоже, черт возьми, опасно…
– Максим, я без тебя не пойду, – Алла жалобно посмотрела ему в глаза. «Вот только без сантиментов», – подумал Максим.
– Генка, – он ткнул пальцем в свой вместительный рюкзак, набитый оборудованием, – хочешь не хочешь, а это тащить тебе. До деревни полторы версты. Не хотите возвращаться – живо перебежали поле, углубились в лес на сто метров, – он снова очертил пальцем направление, – и оборудовали стоянку человека.
Со стоянки никуда не отлучаться. Можно разложить на лужайке ковры с подушками. И не вздумайте выяснять, где я. Я с вами. Не вернусь до утра – можете хоронить.
Мысленно перекрестил всех четверых и, не дожидаясь реакции, отправился в деревню."
"Он шагал налегке, посвистывая. Но сердце колотилось, как африканский барабан. Он миновал заросшую бурьяном околицу, свернул с центральной, размытой дождями дороги, двинулся каким-то параллельным проулком, оценивая на глаз протяженность селения.
Деревня среднего размера – версты полторы в длину и в ширину саженей триста. Дома грудились кучками. На востоке речушка, с запада – камышовое озеро. Крякали утки. Бокастая тетушка в платочке гнала к воде стайку гусей. За тетушкой семенил пухлощекий карапуз – парень, похоже, перестал расти по вертикали и рос теперь исключительно по горизонтали. Тетушка исподлобья покосилась на пришельца. Максим приветливо улыбнулся, собрался пошутить – не грузовой ли аист принес в дом этого очаровательного толстячка? – но прикусил язык.
Двое мужиков в холщовых рубахах, перепоясанных веревками, дружно строили сарай. Тоже покосились на незнакомца. За ржавой сеткой вопили куры с черным оперением – такую породу под названием лангшан изначально разводили в Северном Китае, потом она расползлась по Сибири. Еще одна дородная крестьянка отточенными ударами тесака «купировала» курам головы…
– Когда же наконец ты издохнешь?! – вопили с противоположного двора.
Он прошел переулком от околицы до околицы, постоял у озера, глядя, как рыбак в непромокаемом брезенте энергично таскает из воды красноперую мелочь. Рискнул пройти по центральной улице – прижимаясь к заборам. От центрального здесь осталось только название. Людей почти не было, лениво гавкали собаки. Дворы не грязные, подметенные, но фантастического богатства у аборигенов как-то не чувствовалось. На штакетинах висели перевернутые горшки, стеклянные банки.
