– Но оценит ли Александр твою услугу? Он уже не раз доказывал свою неблагодарность людям, которые верно служили ему и сделали его тем, что он есть сейчас…
И после короткого молчания спросил:
– А кого из героев чтят в Афинах особенно?
– Гармония и Аристогитона, – ответил Каллисфен.
– Тех, что убили сына тирана Пизистрата?
– Да, тех самых. Они убили тирана и уничтожили тиранию в Афинах.
Филота снова помолчал, будто подбирая слова.
– Скажи, Каллисфен, значит, тираноубийца может найти убежище в эллинских городах?
– В Афинах, во всяком случае, он найдет убежище.
«О чем они говорят? – нахмурясь, подумал Гефестион. – Что за странные речи у них?»
Он вступил на террасу. Собеседники замолчали. Филота, как-то растерянно взглянув на Гефестиона, бросил легкую шутку и поспешил уйти в зал.
– Я искал тебя, Каллисфен, – сказал Гефестион озабоченно, – царь хочет ввести проскинесис…
– Очень сожалею, – холодно ответил Каллисфен.
Гефестион, стараясь говорить как можно убедительнее, положил руку на сердце:
– Поверь, Каллисфен, это делается не из честолюбия, не из жажды излишнего поклонения.
Это политика. Ведь Александр теперь не только царь Македонии, он еще царь и Египта, и всей Азии. Эти народы привыкли обожествлять своих царей.
– Только ли политика, Гефестион?
Каллисфен, в своей благородной белоснежной одежде эллинов, не скрывая иронии, поглядел на лиловое одеяние Гефестиона и на драгоценные браслеты на его смуглых руках. Но Гефестион приводил все новые доводы, убеждая его отдать царю земной поклон.
– Это укрепит славу царя среди азиатских народов и его право царствовать здесь. Он принял престол Ахеменидов, так должен принять и их почести!
– Ты бывал в Афинах, Гефестион? – вдруг спросил Каллисфен.
– Да, Каллисфен. Я бывал там в юности в то время, когда Александр жил в Иллирии. Я слушал афинских ораторов и философов.
– И ты ведь знаешь Аристотеля?
– Я учился у него."
"– А как ты думаешь, Аристотель одобрил бы это? – Каллисфен насмешливо кивнул на длинную шелковую одежду Гефестиона.
– И как ты можешь, Гефестион, меня, эллина, племянника Аристотеля, просить кланяться по-азиатски? Я люблю Александра – воина, полководца, ты сам знаешь, как я восхваляю его деяния в своей истории, которую пишу. Но он теряет разум, слава лишает его рассудка, его тщеславию нет границ. Проскинесис? Невозможно! Я не могу стать варваром.
– Мы не станем варварами оттого, что возьмем у них какие-то обычаи.
