Кратер стал как бы связующим звеном между царем и старыми македонянами, которые безоговорочно доверяли Кратеру и ни за что не хотели признавать никакой дружбы с варварами.
Появился Гефестион. Высокий, стройный, в длинном персидском наряде лилового шелка, он, любезно улыбаясь, перебрасываясь приветствиями, проходил среди гостей. Гости почтительно кланялись всемогущему другу царя. Но взгляд Гефестиона ни на ком не задерживался. Он искал Каллисфена.
Каллисфен, племянник Аристотеля, прибыл к Александру с одним из эллинских посольств.
Аристотель посоветовал ему сопровождать Александра на Восток с тем, чтобы как очевидец написать историю его похода.
Сначала Каллисфен и царь ладили между собой. Каллисфен восторгался военным талантом царя, его бесстрашием, его победами. Он писал в своей «Истории», что у берегов Памфилии море легло к ногам царя, словно принося земной поклон, и что перед битвой под Гавгамелами царь обращался к Зевсу и Зевс помог ему, как своему сыну…
Но постепенно их отношения изменились.
Гордый эллин, олинфянин, держался независимо и с большим достоинством. При всяком удобном случае он находил способ показать царю, как он презирает ту низкую лесть, которой некоторые люди окружили царя. Ему не нравилось персидское окружение царя. Он подсмеивался над персидскими обычаями, которые перенял царь…
Александр видел это. И теперь, хоть и скрывал свой гнев, он очень редко улыбался Каллисфену.
Каллисфен стоял на террасе, навалившись на перила своим тучным телом.
Рядом, блестя золотом и драгоценностями, стоял Филота, сын Пармениона.
Гефестион хотел было подойти к ним. Но имя царя, произнесенное Каллисфеном, остановило его.
– Слава многих людей зависит еще и от того, как их сумеют прославить, – важно, со снисходительным видом говорил Каллисфен. – Иной получает по достоинствам своим, а иной, совершив гораздо более славных дел, уходит в безвестность, потому что не нашлось человека, который сумел бы сказать о нем должное.
Так и Александр, и дела Александра зависят от меня, его историка. Я прибыл сюда, чтобы прославить царя. И если Александр станет равным богам, то не по лживым рассказам Олимпиады о его рождении, а по той истории, которую напишу я.
– Да, пожалуй, это так и есть, – задумчиво отозвался Филота.
