"
"Якушев терзался и переживал, не зная, что делать дальше, когда в его кабинет заглянул Боцман — наверное, самый старый земельный опер во всем Питере. Он работал в соседнем кабинете последние тридцать два года, многое видел, и поэтому многие из вышестоящего начальства его слегка побаивались. А Боцман не боялся ничего, потому что ему нечего было терять, кроме работы, на которой как раз руководство больше всего переживало о том, что ветерана все-таки скоро уволят по возрасту — и кто будет тогда молодых натаскивать?
Боцман зашел в кабинет Егора, благоухая портвейном и напевая песню:
В нашу гавань заходили корабли-корабли,Большие корабли из океана.
В таверне веселились моряки-морякиИ пили за здоровье капитана.Якушев тактично дал наставнику допеть, а потом с деланым равнодушием спросил:
— Что за Николенко думаешь?
Боцмана все очень уважали, но абсолютно все при этом называли его на «ты». При этом молодые, разговаривая со старым опером, старались как-то подладиться под его манеру речи, вот и Якушев специально сказал «за Николенко» вместо нормального «о Николенко».
Боцман пожевал губами и безразлично пожал плечами:
— Ничего не думаю. Я ничего не знаю. Может, дикие звери съели.
Егор нервно подскочил на стуле:
— Это как?
— А так! До середины восьмидесятых мы в планах по потеряшкам в натуре вставляли как одну из официальных версий: съели дикие звери…
— Да ну тебя! Беда ведь, а ты…
— Вероятно, беда, — засопел Боцман. — Я не спорю. И тетка неплохая была…
Якушев выскочил из-за стола…
— Почему сразу была-то? Зачем сразу о самом плохом?!
Боцман снисходительно глянул на молодого:
— Нет, запой у нас на шалмане! Или чечены ее в заложники взяли! Ты, сынок, не думай, мне не безразлично… Просто есть сигнал — работаем, нет сигнала — сидим, примусы починяем.
А все эти бла-бла-бла за столами мне вот где!
И Боцман жульническим жестом изобразил двумя пальцами вилы у себя в горле.
Якушев долго мялся, но все же спросил:
— У меня тут одна странная ситуация вырисовывается…По поводу Николенко и… одного бывшего… ее коллеги, можно сказать… Кое-какие признаки, но косвенные… Очень косвенные.
Я боюсь, что наше руководство меня не поймет… Да я и сам не уверен… Прокурорским не хотелось бы говорить… А нашим скажешь — в лучшем случае на смех поднимут.
Боцман внимательно посмотрел на Егора, подождал, не скажет ли он чего-то еще. Но молодой опер замолчал, опустив голову. Боцман ничего уточнять и лезть с расспросами не стал.
