…Минут через десять, когда они вдвоем уже ехали вниз на лифте, Валера мрачно сказал, имея в виду тех, кто производил обыск на квартире:
— Если насчет пацанов голосить начнешь — меня тут не было.
— Само собой, — с усталым равнодушием кивнул директор и добавил, словно размышляя вслух: — А что толку голосить-то… За такой навар эти ребята уволятся, но не сознаются никогда.
Штукин молча с ним согласился.
Директор довез его до отдела. По дороге они не разговаривали, не промолвили ни слова и при прощании — просто кивнули друг другу, и Валера вышел из машины.
Зайти в отдел Штукин смог не сразу, так как в дверях возился сержант, пытавшийся втащить внутрь какое-то урчащее тело. Валера подождал пару секунд, а потом вдруг по-десантному локтем шарахнул пьяницу по хребту. Тот шлепнулся на ступеньки, как куль с мукой. Сержант отскочил и ошарашенно вылупил глаза на опера.
— Дай пройти-то! — рявкнул на него Штукин и перешагнул через неподвижное тело…
В своем кабинете Валера закурил, забросил ноги на стол и начал размышлять: «Нашим они ничего не скажут… Нет, Костылев прикроет жопу — доложит начальнику отдела… Нет, он же переходить собирается — значит, поведает начальнику „разбойного“ отдела и отстегнет десятку.
И скажет, что нашли тридцать с мелочью, а не триста тысяч… В случае жалобы или информации — будет своим кричать, что ноль приписали, — и ему поверят. Начальник „разбойного“ на всякий случай треху ни за что Крылову отмаксает… И все. Итого: у пацанов где-то по девяносто пять тысяч баксов на рыло вышло… А это уже деньги.
Это хорошая трехкомнатная хата в центре, плюс тачка, плюс… Твою мать! Если бы не этот следак, прокурорская морда!»
Штукин даже застонал, словно от физической боли. Ему вдруг вспомнилось, как в фильме «Свой среди чужих, чужой среди своих» ротмистр Лемке кричит чекисту Шилову: «Понимаешь, это… Это нужно одному, а не всем…» — и еще что-то про то, что такой шанс бывает только раз в жизни… В жизни… Все дело именно в жизни, а не в деньгах. Деньги — это просто средство изменить жизнь.
Валерка вдруг отчетливо понял, что же его все время так грызло и мучило, — а очень просто: ему поперек горла стояло убожество собственной жизни. Его тошнило от необходимости что-то выжучивать по мелочам, халтурить за копейки и все равно эти копейки считать, не имея возможности жить свободно — то есть не думая о деньгах. Ему не хотелось всю жизнь плохо одеваться, плохо жрать и вертеться среди таких же — в дешевой типовой одежде — людей.
