Неужели он не хочет меня впутывать? Что это? Неужто забота? Бред, да и только! Но с другой стороны… голодом, как оказалось, он меня не морил, на конюшню отослал скорее для перевоспитания, разве что угрожал всеми карами мира, да и только…
А потом вскрылось, что Сюзанну он когда-то даже любил...
Неужели в его сердце действительно всё ещё остались чувства?
- Господин! Генрих... умер! – в помещение ворвалась молоденькая помощница кухарки, и Юлиан переменился в лице.
Кажется, время для споров закончилось.
- Скорее, отправьте кого-то в город за травами! – выкрикнула я.
– А я побегу готовить посуду…
- Все эти травы должны быть у нашего лекаря... – остановил меня Юлиан. – Если сумеете убедить старика, что ваше лекарство эффективно, я допущу вас к приготовлению…
Я посмотрела на герцога благодарно. Это была маленькая победа…
***
Двор поместья семьи де Армье…
Настоящая паника сменилась мрачной тишиной.
Все жители поместья разбрелись по выделенным им комнатам. Стража закрыла ворота, чтобы не впускать и не выпускать ни одну душу.
На первом этаже развернулся лазарет, где стонали в лихорадке уже два десятка человек.
Юлиан устало посмотрел в небо, ощущая себя морально разбитым. Хвори он не боялся: драконы не болели человеческой чумой. Разве что могли на короткий срок утратить возможность трансформироваться в рептилий. А вот потерять в одночасье всех своих людей ему было откровенно страшно.
За много лет, проведенных на этом месте, он успел привязаться ко многим из них. Тот же почивший Генрих был ему дорог, и сердце герцога болезненно сжалось.
Не успел он отойти от смерти бывшего зятя – мужа сестры - как теперь в его жизнь ворвалась чума.
А тут ещё собственное сердце…
Наверное, последнее бедствие слишком размягчило его, но именно сегодня Юлиан впервые не почувствовал ослепляющей ненависти к Сюзанне. Он вообще её не узнал. Она показалась ему настолько чистой, невинной, прекрасной…"
"Хотя… не на этом ли он пал в прошлый раз? Разве её притворство не было совершенным и в прошлые годы? Неужели он настолько ослеплён своими дурацкими чувствами, что готов допустить мысль… об её искренности?
От этого в душе начинала подниматься безотчётная злость.
Больше всего на свете герцог ненавидел быть слабым. Как горько он корил себя однажды, что посмел влюбиться в человеческую деву! А сердце истинного дракона не сумеет забыть, если однажды познало сладость настоящих чувств.
Он клялся себе, что никогда больше не поверит этой лживой развратнице.
