Я ничего уже не понимал, заговаривался, потом мое тело перестало мне подчиняться. Помню, положили меня на кровать-сетку, чтобы мог испражняться под себя, и легче было убирать. Маму не пускали, сказали, что не жилец, но она все бросила и приехала, чтобы ухаживать. У меня уже были корки под окровавленной простыней, руки привязывали, чтоб не дергался. Я тогда смеялся, чтобы ее ободрить, рассказывал про монстров, а она сдерживала слезы, чтобы меня не пугать. После операции была кома, затем еще какое-то время валялся овощем, затем еще операция.
Я уже даже привык к видениям и зеленым человечкам, которых видел чаще своих родственников.
Потом были новые чистки и удаления омертвевшей кожи. Через несколько дней начал есть и пить, но постоянно орал ночами, не давая матери спать. Не понимал, где сон, где явь, где ночь, а где день. Галлюцинации не отступали, они выматывали, меня в них реально убивали, травили, душили, мучали. Монстры предлагали мне на выбор муки или смерть. И я всегда выбирал смерть.
Но у меня даже не было сил, чтобы встать и подойти к окну, чтобы покончить жизнь самоубийством. Моральное истощение, постоянно едущая крыша, слезы… Во всем этом ужасе мне не давала умереть лишь улыбка матери. Она встречала меня после каждой операции, когда приходил в себя после наркоза, после каждой обработки и процедуры ее забота дарила мне новые силы.
А потом мне начали пересаживать кожу. Мою же. — Его руки затряслись. — Со всех доступных мест, что не тронул огонь.
В конце даже со стоп. Пластика, снова пластика. Кожи не хватало, ее снимали с одних и тех же мест по два раза. За две недели срезанные участки снова восстанавливались. Я привык лежать на животе, мерзнуть в самую адскую жару, позже — жрать обезболивающие, чтобы хоть чуточку стало легче. Самым страшным была перевязка без наркоза, когда въевшиеся в кожу бинты отдирали на живую. Каждый виток — ручей крови. Ревел, как ребенок. Смотрел на свою спину в маленькое зеркальце, которая держала мама, и снова ревел.
За месяц мучений скинул килограмм двадцать веса. Пролежни, слезы бледной матери при виде меня без бинтов, когда без кожи можно было видеть даже мои внутренние ткани. Первое мытье через полтора месяца, после которого в ванне вода стала темной от крови. Счастье — первый раз после случившегося просто встать на ноги… У меня до сих пор слезы от вида этой сетки, на которой пришлось пролежать так много времени.
